– Когда она ушла из Валлонга со своей дочуркой, ее арестовали. Остальное ты знаешь, депортация в лагерь, смерть Юдифи и Бет в Равенсбрюке, короче, официальная версия, которая зловеща, но в которой можно признаться. Только Юдифь оставила что-то вроде дневника, и когда твой дедушка Шарль вернулся из Германии, он все понял. Тогда однажды ночью он отправил пулю из револьвера в голову моего отца.

Виржиль, застыв на месте, стоял около двери и пробовал различить черты лица Алена, который в сумраке продолжал свой рассказ.

– Отчет о семейных операциях: три смерти. И Шарль этого никогда не принял, это понятно. Я ненавидел твоего деда изо всех сил, но ужасно… сложно считать его неправым. Мне казалось, что он отвратителен со мной, я не мог понять, откуда у него была вся эта ненависть… Он рассказал нам правду на смертном одре. Потом мы прочитали дневник Юдифи. А потом постарались его забыть, потому что была Клара, и мы не хотели, чтобы она знала, что сделали два ее сына. Потом молчание стало привычкой. Жаль… Ты должен был знать во всей этой неразберихе, к чему приводят ревность, жестокость… Ты вел себя, как животное, можно подумать, что это наследственное, но ты, тебе нет никакого прощения!

Ален спокойно поднялся. Он был такой же высокий, как и Виржиль, такой же стройный. Загорелый, как настоящий цыган. Снаружи было что-то еще более угрожающее, казалось, гроза удваивалось в силе.

– Ты жалеешь или тебе наплевать?

Виржиль беспокойно отошел в глубь хижины, пробормотав:

– Какая сейчас разница? В любом случае я думаю, ты больше не хочешь меня видеть в своих краях?

– Я задал тебе вопрос.

– К тому же ты быстро от меня избавишься, это естественно.

Так как Ален продолжал приближаться, Виржиль отступил и уперся спиной в стену.

– Ты, наверно, хочешь меня побить, – сказал он на одном дыхании, – все хотят это сделать сейчас!

– Конечно. Особенно твоя сестра.

– О, Тифани…

Виржиль опустил голову, гораздо более взволнованный, чем хотел это показать.

– Я жду ответа, – настаивал Ален – Но не лги мне.

– Да…

– Что да?

– Я сожалею, – пробормотал Виржиль неслышно.

– Почему?

– Потому что… Потому что я не хотел его уродовать навсегда! Просто дать ему урок.

– Урок чего? Морали? По какому праву?

– Я знаю, что ты его очень любишь, что…

– На самом деле, я его обожаю, это мой крестник, и к тому же великолепный мальчик. Смелый, работяга, прямой. Я научил его плавать, кататься на велосипеде. Это был первый ребенок в семье, и у него не было отца, я баловался с ним, я заставлял его смеяться до слез, когда он был ребенком. Ты думаешь, он когда-нибудь еще засмеется? С одним глазом он мог бы еще смотреть в зеркало, но думаю, у него больше никогда не будет такого желания. Тебе это также ничего не дало. Однако ты принес ему несчастье, и Тифани тоже. Всем на самом деле. Мари тянет тебя в суд, а твой отец настойчиво продолжает тебя защищать.

– Папа?

– Он не будет сложа руки смотреть, как ты идешь ко дну. И я, я не дам тебе упасть. Ты по-прежнему работаешь со мной. Значит, ты не можешь сидеть здесь, это смешно.

За те месяцы, что Виржиль жил с Аленом, он ни разу не слышал, чтобы тот так долго говорил. Он казался растерянным, не знающим, как выразить свою признательность, ужасно грустным.

– Я не могу пойти к ним, – пробормотал он, – это будет провокация!

– Сирил будет переведен в парижскую больницу, как только позволит его состояние. Когда семья уедет, ты вернешься в Валлонг, есть работа. Пока же оставайся у матери и не уходи больше.

Ален отошел, поднял голову к низкому потолку, чтобы послушать дождь, который шел уже не так сильно. Когда он снова опустил глаза на Виржиля, тот казался подавленным. Согласившись признать, что он сожалел о своем поступке, он выпустил на волю свои угрызения совести, которые переполняли, душили его.

– Ты плохо себя чувствуешь? – бросил ему Ален. – Это мелочь… Но не теряй времени на жалость к самому себе, скажи себе, что Сирилу досталось намного больше, чем тебе сейчас.

– Я правда, сожалею, – четко произнес Виржиль.

– Хорошо. Надо будет, чтобы ты смог это сказать ему в один прекрасный день.

Слабый лучик солнца пытался пробиться сквозь грязные квадраты единственного окна. Ален поднял рубашку, встряхнул ее и, смирившись, свернул в комок.

– Давай пойдем, – решил он, поднимая щеколду двери.

– Подожди! Одна вещь… Объясни мне, почему ты так… короче, ты отличаешься от остальной семьи.

– Да? Спасибо за комплимент.

– Я не шучу. Ты, по крайней мере, никого не презираешь. Даже меня! Значит, я не такое ничтожество, у меня есть не только недостатки, из-за того, что я сделал, я не монстр?