И Марина не узнавала города. Его не было. Вокруг просто сюрреалистическая картина, писавшаяся кровью и свинцом. Время суток отсутствует. Дымы, кругом дымы. Сквозь них то здесь, то там что-то просвечивает. Не солнце, ибо в нескольких местах там где должно быть небо, видны багровые пятна. Засыпанные битым стеклом улицы. До неузнаваемости преображенные силуэты знакомых зданий. Носящиеся по улицам военные, пожарные и санитарные машины. Назло всему возвышающиеся башни ПВО. Даже с низу огромными кажутся задравшие стволы зенитки. Слышен их грохот. Размеренно бьют. Словно часы. Без перерыва который уже день.

И пожары. Горит везде. Горит всё. Но в этом огне, в этой стихии ещё наличествует какой-то, противоречивший ему, порядок. Марина помнила, как ей было тогда страшно. Но она помнила и другое- то ли разбомбленный, то ли взорванный мост. И другой, рядом с ним, которого не видно, он под водой, он колышется, машины идут по оси в воде.

На аэродроме не было врагов. Но застланный дымом, освещенный огнем пожаров, он выглядел словно во время первого путча. И первого боя, первых смертей, увиденных Мариной.

У края поля- несколько покореженных самолетов. То ли старье, валяющееся тут с довоенных времен, то ли что-то тяжело поврежденное в боях. Проехали слишком быстро. Рассмотреть не успела. Но помнит, что опять подумала о Софи. Уже зная, что её больше нет…

Потом они летели куда-то. Летели довольно долго. И Марина видела, как Мама почти всё время говорила с кем-то по рации. Цифры, какие-то непонятные ей фразы — и отборнейшая площадная ругань. Усталая ругань. От безысходности, и невозможности что-либо сделать.

А ведь это было ещё далеко не концом…

Потом она слишком много видела мертвецов. И смертей. И как люди горели заживо. И как их рвало на куски. И как в госпиталь притаскивали такие обрубки, от которых было оторвано слишком мало, что бы умереть на месте, но всё-таки достаточно много, чтобы уже быть не человеком, а комком боли, страданий, крика… и дерьма.

А тот бой был потом. Дошедший до рукопашной. И человек, казавшийся ей очень добрым, перерезал горло. Вбежавший бандит, наверное, не увидел Марину. Она, наверное, успела бы застрелить его. Но тот офицер бросился сзади. И сверкнул нож. И уже фактически мёртвое тело повалилось к ногам Марины. А офицер содрал с мертвеца автомат и сумку с обоймами и убежал.

Он был убит в этом бою. Как и почти все.

И самое жуткое её воспоминание. То самое, от которого она чаще всего просыпалась в холодном поту. Когда убитый бандит встал сначала на четвереньки, а потом во весь рост. И увидел Марину. И зверино ощерившись, пошёл на неё.

У неё как раз кончилась обойма. И время словно замедлило свой бег. Она как зачарованная, смотрела в эти уже не человеческие глаза. В которых была смерть. Её смерть. Она смотрела в глаза. Она ничего больше в этот момент не видела.

Но её руки за эти дни слишком привыкли к оружию. Пустая обойма упала на битый кирпич. Бандит уже возле неё, когда она вскинула автомат. На стволе длинный и тонкий штык. От удара Марины увернулся бы любой. Но она успела вставить обойму. Длинная очередь ударила в упор. Марина успела заметить, как что-то изменилось в зверином взгляде. А очереди у автомата не фиксированы. Пока давишь на курок, оружие стреляет.

И туша напоролась на штык. Автомат рвануло из рук. От ужаса Марина не отпускала курка. В лицо брызнули горячие капли. Падавший мертвец сбил её с ног.

В себя она пришла от того, что кто-то бил её по щекам. Это Мама. Почему-то Марина сразу заметила абсолютно пустое выражение её лица. Впрочем, на её лице, после конца войны такое выражение было постоянно. Он сказала голосом, в котором не было интонации. Вообще.

— Ты не ранена. Это хорошо. Нас осталось двое. Больше — никого. Ни наших, ни их.

Она помогла ей встать. И тут Марина увидела убитого. Он лежит на боку. И увидела свой автомат. Он весь в крови. И воткнут в грудь человека. А штык торчит из спины. М. С. замечает взгляд.

— Круто ты с ним. — и что-то вроде полу усмешки в уголках губ.

Марина взглянула на себя. Её одежда и руки все в засохшей крови. Она как-то странно посмотрела на М. С.. Та совершенно спокойным голосом говорит.

— Ты не ранена. Можешь не волноваться. Это только кровь, не грязь. И она не твоя.

Марина повалилась на колени. Она плакала, и её жутко рвёт. Её выворачивает наизнанку. Пошла даже какая-то зелёная желчь. А М. С. стоит рядом. И дала ей потом кусок какой-то чистой тряпки.