— Подожди, — попросил я. Парень снова повернулся ко мне.

— Как тебя зовут?

Он моргнул, уставившись на меня.

— Как твое имя? — повторил я. Его губы дрогнули и зашевелились.

— Мя, мя, мя? — Он безуспешно пытался повторить мои слова и улыбался, прислушиваясь к звукам. — Мя, мя, мя, мя, мя, — бормотал он.

Я положил руки ему на плечи и заглянул в глаза, стараясь установить контакт. Парень отвернулся. Повернув его лицо, я снова заглянул в глаза.

— Нельзя, — твердо сказал я. — Смотри на меня. Он неуверенно заморгал.

— Кто ты? — Баб.

— Габ? Может, Боб?

— Баб, баб, баб… — Он расплылся в счастливой улыбке. — Баб, баб, баб, баб, баб…

— Нет, — сказал я. — Нет.

И снова внимательно посмотрел на него.

— Нет, нет, нет, — отозвался он. — Нет, нет, нет. — И снова: — Баб, баб, баб… Баб, баб, баб…

Я отпустил его, и он пошел прочь, по-прежнему бубня себе под нос. Я повернулся к Флетчер:

— Ну что?

Она одобрительно закивала:

— Продолжайте в том же духе.

На этот раз я выбрал маленькую девочку в одних штанишках. Чем меня смущает одежда этих людей? Девчушка была очень худенькая и физически недоразвитая. Может, это мальчик?

Я заглянул в ее лицо, такое же пустое, как у остальных.

— Кто ты? — спросил я. — Как тебя зовут?

— Меня зовут?.. — сказала она. — Меня зовут?

И моргнула с тем же выражением неуверенности и недоумения, что и парень.

— Правильно. Как тебя зовут?

— Меня зовут… Меня зовут… тетушка Верблюд. Меня пасут, меня несут, меня зовут, меня зовут… — Она весело щебетала и улыбалась мне, приняв условия игры. — Зовут-несут, несут-пасут, пасут-спасут…

Я отпустил ее и выбрался из толпы.

— Я понял. Они — не зомби. С ними можно общаться, но они почти разучились понимать смысл слов, так что это и не спятившие раненые. Значит — промежуточная стадия, правильно?

— Отчасти, — ответила Флетчер.

— Что это? Последствие эпидемий? Мозговая лихорадка?

— Разве после мозговой лихорадки выживают? — насмешливо напомнила она. — Если эго и последствие эпидемий, мы не знаем, какое именно. Видите вон того человека? — Она указала на высокого мускулистого мужчину. — Один из самых талантливых биологов в университете. Когда разразились эпидемии, он зимовал на Южном полюсе и уж точно не мог заразиться. Перед возвращением прошел полный курс прививок. Так что если это и последствие эпидемий, то, скорее, психического характера.

— Как он… попал сюда? — спросил я.

— Изучал их, — тихо ответила Флетчер и махнула рукой в направлении толпящихся на площади людей. — Он собирался выявить особенности их стадного поведения, как, например, у императорских пингвинов. Он провел здесь много времени, жил с ними, кочевал. Но однажды не вернулся. Когда мы переполошились и примчались сюда, то обнаружили его в толпе. Он превратился в одного из них.

Я задумался, но не успел задать следующий вопрос. Флетчер сказала:

— Для нас никакой опасности нет. Требуется провести здесь очень много времени.

— А… — только и выдавил я, не очень-то в этом убежденный.

Тем временем на площади собралось уже несколько сотен особей; я наблюдал за ними, пытаясь понять, почему они так притягивают внимание.

— В них что-то есть. Не могу разобраться, но здесь явно что-то происходит. Достаточно понаблюдать минуту, и видишь, что чем-то они отличаются. Что это? Скажите, кого они напоминают?

— Лучше сами скажите, — отозвалась Флетчер, — что вы видите?

— Вижу розовые тела. Не в этом ли часть разгадки? Они очень легко одеты.

— К лету они разденутся вообще, но дело не в этом. Сан-Франциско видел толпы обнаженных и раньше. На праздновании Дня независимости одежды на демонстрантах было еще меньше.

— Не могу судить. Отец не пускал меня туда.

— И зря. Однако нагота — лишь часть проблемы. Что еще?

— Э-э… Кожа. Когда я прикасался к ним, она показалась скользкой. Недостаточно влажной. Слишком уж гладкой. Словом, другой.

— М-м, но и это еще не ключ к разгадке. Если люди другие и вы это видите, не надо подходить и щупать их.

— Верно.

Я снова вгляделся в бестолково кружащуюся толпу.

— Хотите подсказку? — предложила она. — Чего у них не хватает?

— Не хватает? М-м-м. Разговоров. Они почти не говорят; лишь некоторые бубнят что-то, но тихонько и никого не обижая — совсем не так, как дамы на улице. Они бормочут, как младенцы, забавляясь звуками собственного голоса… Погодите! — Мысль начала оформляться. — В них нет… напряженности, зато есть какая-то наивность, чистота. Они как дети, верно? Словно забыли о том, каким надо быть взрослому человеку, и тем самым вернули себе невинность ребенка. Я не ошибся?