— Но он не может просто выставить ее, — говорила Жюли с глазами, полными слез. — Он сделал ей предложение в то время, когда у него не было денег, чтобы купить новые штаны, она шла рядом с ним все эти годы, она помогала подниматься ему все выше, а сейчас она помогла ему получить корону, и весь свет считает ее императрицей и…

— Нет, — сказала я. — Он не может играть в Шарлеманя и настаивать, чтобы его короновал Папа, одновремено впутавшись в бракоразводный процесс как обыкновенный буржуа. И, кроме того, если бы что-нибудь подобное заметили мы с тобой, то Жозефина, которая гораздо умнее нас, должна была бы знать об этом давно. Наполеон не откажется от коронации, и поэтому он поторопится оформить церковный брак.

— А после церковного обряда он уже не сможет так легко развестись с ней, правда? На это рассчитывает Жозефина?

— Да, она на это рассчитывает.

— Кроме того, он ее любит. По-своему, конечно, но любит. И не сможет бросить ее просто так.

Я сдержалась и не сказала: «Правда? Он не сможет? Верь мне, Наполеон сможет!..»

Шелест шелка опять возник в комнате… Вернулась императрица, и мы вновь сделали глубокий реверанс. Проходя, Жозефина взяла бокал шампанского с подноса, который держал лакей, и кивнула Деспро:

— Мы можем еще раз прорепетировать мой коронационный кортеж.

Потом она подошла к нам.

— Дядя Феш обвенчает нас сегодня ночью без свидетелей в дворцовой часовне. Забавно, правда? После того как мы уже женаты девять лет. Ну, м-м Бернадотт, вы решили? Прислать вам мои сапфировые серьги?

В карете, отвозившей меня домой, я решила не надевать голубого платья, на котором настаивал Наполеон.

Завтра от Роя должны были доставить новый, бледно-розовый туалет, так как вначале всем женам маршалов было указано быть в бледно-розовом.

Жан-Батист уже ждал меня в столовой, голодный как лев, вернее в таком плохом настроении, что показался мне голодным львом.

— Что ты делала так долго в Тюильри?

— Сначала я слушала, как ссорились Бонапарты, потом приняла участие в репетиции. Мне предложена особая роль. Я не пойду танцующим шагом вместе с другими женами маршалов, а пойду совсем одна вслед за Мюратом и понесу на подушке носовой платок Жозефины. Что ты скажешь о столь высокой должности?

Жан-Батист вскочил.

— Но я не хочу, чтобы ты хоть в чем-то отличалась! Жозеф и эта обезьяна Деспро решили так, потому что ты сестра Жюли! Но я запрещаю тебе! Понимаешь?

Я вздохнула.

— Это ничему не поможет. Жозеф и Деспро не при чем. Это желание императора.

Я никогда не думала, что Жан-Батист может так выйти из себя. Он внезапно охрип.

— Что ты сказала?

— Это желание императора, я ничего не могу поделать!

— Я этого не вынесу! Моя жена не имеет права давать представление всему свету!

Он так рычал, что стаканы на столе зазвенели. Я не могла понять, отчего он так обозлился.

— Но почему ты так раздражаешься?

— Все будут показывать на тебя пальцами. «Невеста! — скажут. — М-м Жан-Батист Бернадотт — большая любовь юных лет императора, которую он не может забыть! Его маленькая Эжени, которой он отводит особое место в день своей коронации». После этого ты навсегда останешься «его маленькой Эжени». А я, я стану посмешищем всего Парижа, понимаешь?

Смущенная, я внимательно смотрела на Жана-Батиста. Никто не знает так, как я, насколько его мучает холодность отношений с Наполеоном и невозможность пойти на сделку со своей совестью и согреть эту дружбу искренней приязнью.

Какой непрерывной мукой является для него ощущение того, что он предал идеалы своей молодости, как лихорадочно он ждет согласия на его ходатайство о предоставлении ему руководящей должности как можно дальше от Парижа!

А Наполеон заставляет его ждать, ждать и еще раз ждать…

Но я никак не могла подумать, что эти муки ожидания могут привести к сцене ревности.

Я подошла к нему и положила руки ему на грудь.

— Жан-Батист, — сказала я, — стоит ли так сердиться на каприз Наполеона?

Он оттолкнул мои руки.

— Ты прекрасно знаешь, что произошло, — сказал он, с трудом переводя дыхание. — Ты знаешь прекрасно! Он хочет, чтобы люди знали, что он отличает свою маленькую невесту, свою любовь молодых лет! Но я тебе говорю, что он давно забыл это прошлое. Я говорю тебе это, исходя из моего мужского опыта. Его интересует только настоящее. Он влюблен в тебя и хочет доставить тебе удовольствие, чтобы…

— Жан-Батист!..

Он провел рукой по лбу.

— Прости меня! Действительно, ты ничего не можешь, — прошептал он.

В это время вошел Фернан и поставил на стол суповую миску. Мы молча сели друг против друга. Когда Жан-Батист поднес ложку ко рту, его рука дрожала.

— Я не буду принимать участие в торжествах, — сказала я. — Я лягу в постель и скажусь больной.

Жан-Батист не ответил. После обеда он ушел.

Сейчас, когда я сижу за его письменным столом и пишу, я пытаюсь понять, действительно ли Наполеон снова влюблен в меня. Той бесконечной ночью в своем рабочем кабинете перед казнью герцога Энгиенского он говорил со мной голосом прежних времен: «Снимите вашу шляпу, мадам…» И потом: «Эжени, маленькая Эжени!..» Он отослал мадемуазель Жорж. Я думаю, что этой ночью он вспомнил ограду нашего сада в Марселе, спящие поля и звезды, которые были так близко…