Но прячущиеся дезертиры не играют никакой роли. Франция имеет достаточно войска, и побежденные принцы, само собой разумеется, обязаны выставлять полки, чтобы доказать свою покорность императору. Тысячи, десятки тысяч людей вытащены из своих постелей и маршируют за Наполеоном. Сколько раз Жан-Батист жаловался, что солдаты не понимают нашего языка, и офицеры вынуждены прибегать к переводчикам, чтобы командовать…

Для чего Наполеон заставляет маршировать этих солдат? Постоянные новые войны, победы… Но ведь уже очень давно нет необходимости защищать Францию. Франция забыла свои границы. Или речь идет не о Франции? А только о нем, о Наполеоне — императоре?..

Не знаю, сколько времени мы оставались вот так, лицом к лицу: молодой учитель и я. У меня вдруг возникло ощущение, что я живу все эти годы как сомнамбула. Потом я повернулась и пошла к двери, удовлетворившись тем, что повторяла:

— Оставьте это дополнение к катехизису. Оскар еще очень мал. Он еще этого не понимает. — Потом я резко закрыла дверь. Коридор был пуст. Обессилев, я прислонилась к двери и расплакалась. «Он еще очень мал, — подумала я, горько всхлипывая, — он не поймет этого, а ты поэтому и внушаешь именно детям, Наполеон, именно поэтому, скупщик душ!»

Целый народ пролил кровь, чтобы получить Права человека, а когда он оказался истощенным, получив их, ты попросту встал во главе его.

Не знаю, как я добралась до своей комнаты. Помню только, что я лежала на постели и плакала, зарывшись в подушки.

Прокламации… мы все их знаем. Они занимают всю первую страницу «Монитора». Все те же слова, как когда-то у подножья пирамид, которые он прочитал нам дома за обедом. «Права человека служат основой для твоего распорядка», — сказал ему кто-то. «Не ты их выдумал», — это сказал Жозеф, который его ненавидит, торжествующим тоном.

«Нет, ты только эксплуатируешь их, Наполеон, для того чтобы иметь возможность сказать, что ты освобож-

269

даешь народы, в то время как ты их порабощаешь. Чтобы проливать кровь во имя Прав человека!» Кто-то обнял меня.

— Дезире!

— Знаешь ли ты новое дополнение к катехизису, которое должен учить Оскар, — сказала я, всхлипывая.

Жан-Батист прижал меня к себе.

— Я ему запретила, — шептала я. — согласен со мной, Жан-Батист?

— Спасибо. Иначе это пришлось бы сделать мне, — ответил он просто. Он все прижимал меня к себе.

— Жан-Батист, можешь ли ты себе представить, что я могла выйти замуж за этого человека?!

Его смех помог мне рассеять эти мысли.

— Есть вещи, которые я не могу себе представить, девчурка.

Спустя несколько дней Оскар, Жан-Батист и я в волнении ожидали концерт, дирижировать которым должен был этот венский музыкант.

Месье Бетховен мал ростом, коренаст. Его шевелюра в страшном беспорядке. Его лицо кругло, загорело и все покрыто оспинами. У него широкий нос и сонные глаза. Лишь когда с ним заговаривают, его глаза принимают пытливое выражение и он все время смотрит на губы собеседника. Поскольку я знала, что он плохо слышит, я ему почти прокричала, что очень рада видеть его у себя. Жан-Батист хлопнул его по плечу и спросил, какие новости в Вене. Это, конечно, был вопрос, заданный из вежливости, но музыкант ответил очень серьезно:

— Готовятся к войне. Считают, что армии Наполеона нападут на Австрию.

Жан-Батист нахмурил брови и покачал головой. Он не хотел такого точного ответа на свой вопрос. Он сразу же переменил разговор и спросил об игре музыкантов оркестра.

Крестьянин с Дуная ограничился тем, что покачал головой. Жан-Батист повторил свой вопрос громче.

Музыкант поднял густые брови, его глаза загорелись, и он сказал:

— Я хорошо понял вас, господин посол, простите, месье маршал. Теперь ведь вас так называют, не правда ли? Музыканты вашего оркестра играют очень плохо, месье маршал.

— Вы ведь дирижируете свою новую симфонию, правда? — прокричал Жан-Батист.

Бетховен усмехнулся.

— Да. Мне интересно знать, что вы о ней скажете,

господин посол.

— Монсеньор, — крикнул ему в ухо адъютант моего мужа.

— Зовите меня просто м-сье ван Бетховен, я не синьор, — ответил ему наш гость.

— Обращаясь к господину маршалу, нужно говорить «монсеньор», — вновь прокричал обескураженный адъютант.

Мне пришлось прикрыть рот платком, так я смеялась. Наш гость обратил на Жана-Батиста взгляд своих глубоко сидящих глаз.

— Мне трудно ориентироваться в титулах, так как у меня титула нет, да к тому же я глух. Я очень благодарен вам, монсеньор, за то, что вы направили меня к профессору в Геттинген.

— А свою музыку вы слышите? — пропищал кто-то рядом с гостем.

М-сье Бетховен бросил вокруг себя внимательный взгляд. Он услышал звонкий голос ребенка. Оскар теребил его за полу сюртука. Я хотела сказать что-нибудь, чтобы замять этот безжалостный вопрос, но большая лохматая голова уже наклонилась к Оскару.