Один из шершней медленно полетел вправо. Если бы только второй двинулся в ту же сторону. Пока он остается на месте, ей не выйти. А через три секунды тот, Что летит, обогнет водяной столб и увидит свою добычу.

«Пожалуйста, пусть второй движется, — взмолилась Изадора. — Пусть движется».

И он двинулся. Прямо сквозь воду к ней.

Плача от боли и ужаса, Изадора бросилась вдоль стенки кабины, следя, чтобы между ней и шершнями оставалась вода. Она добралась до дверей, нащупала ладонную пластинку. Едва двери за ее спиной разошлись, женщина повернулась и побежала, снова хлопнув по пластинке, чтобы кабина закрылась. На третьем шаге мокрые ноги выскользнули из-под нее, и Изадора упала на пол, ударяясь о дверь ванной.

— Нет! — закричала она, дотягиваясь до пластинки. Как только дверь начала открываться, женщина на четвереньках протиснулась в щель и помчалась к входной двери. Сзади донесся высокий писк — твари выбирались из своих дыр.

Изадора бросилась на дверь, исступленно царапая ее ногтями, пока та неторопливо открывалась. После комнатного полумрака коридор казался очень ярким. Ныряя в проем, Изадора уже знала, что не успеет. Писк над ее ухом вырос до пронзительного визга. Легкий ветерок коснулся шеи, словно бабочка взмахнула крыльями.

Упав, Изадора проехалась по гладкому полу и затормозила, ударившись о противоположную стену. Инстинктивно она подняла колени, зажала локтями голову, свернулась в эмбриональный комочек, как будто это могло ее защитить. Не дыша, она ждала укола первой иглы, входящей в ее плоть. А затем…

Ничего.

Изадора боязливо высунула голову и оглянулась. Они были там. Парили в дверном проеме, два зловещих скарабея, ножки поджаты, глаза сфокусированы на ней. Твари не пытались напасть на нее, они просто парили, ожидая. Ожидая чего?

Постепенно до нее дошло. Должно быть, их запрограммировали не покидать ее квартиру во избежание случайных жертв.

Изадора не знала, смеяться ей или плакать. Ей хотелось показать им нос, строить рожи, издеваться над их внезапным бессилием. Взяв себя в руки, женщина встала. Ее халат промок, ступни были ярко-красные, ошпаренные. С опаской она приложила ладонь к пластинке. Дверь закрылась. Только тогда Изадора дала волю слезам, прижавшись лицом к холодной мрамелиновой стене. Ее тело затряслось от рыданий. Она жива. Она уцелела. Но тут новая мысль пришла к ней, и женщина задохнулась.

— Чуен!

Ли Чуен купалась в Дебюсси. Ноктюрн «Сирены» был ее любимым. Маленькое «Звук-Облако» на шее создавало оболочку музыки вокруг головы, а звукозаглушающее поле блокировало все наружные шумы.

Возвращаться домой в подвесном такси в полшестого утра было для Ли Чуен обычным делом. Она вообще предпочитала работать ночью, когда город тих и омыт серым светом, а единственная яркость — это Штопор, кровоточащая феерическая пыль поперек ночного неба.

Этот вечер Чуен провела с Анжелой, флегматичной Анжелой, которая крепко держалась сепаратистского идеала, никогда не питая сомнений, которые мутили минуты раздумий Чуен. Однажды Чуен побывала на родине Сестер Таниты на Зулейке — в этом однополом Эльдорадо, свободном от патриархата и посвященном единственному истинному принципу природы — принципу гинократии. [2] Чуен два года копила деньги, чтобы попасть туда, а попав, увидела маленькую неряшливую страну, наполненную той же мелочной завистью, пороками и политикой эгоизма, которые остались дома. Велись кампании с решительными обещаниями прав свободного оплодотворения, скрещивались мечи в дебатах по нравственности процедур внематочного оплодотворения и экзогенеза.

Чуен выдержала шесть месяцев, пока разочарование не заставило ее собрать вещи и тащиться домой на Тор на древнем грузопассажирском корабле.

Но Анжела, которая никогда не была на Зулейке, по-прежнему оставалась сторонницей Сестер, обращалась к мужчинам в третьем лице и презрительно писала мужское местоимение с большой буквы. И когда Чуен нуждалась в ней, она всегда была под рукой.

После того как они позанимались любовью, Чуен уселась за компьютерный терминал Анжелы и окунула свою душу в сеть, протягивая волоконно-оптические пальцы, чтобы пролистать банки данных Центральной библиотеки, Реестра корпораций, Реестра малых компаний и обшарить другие, более знакомые площадки для игр. В это время ночи уже не осталось никого бодрствующего, с кем она могла бы общаться, но это не имело значения. В Сети ответ от человека мало чем отличается от ответа банка исследовательской библиотеки — разве что поменьше догматизма и побольше остроумия.

Такси опустилось на тротуар. Устало вздыхая, Чуен прижала ладонь к кассовому аппарату, который автоматически снял стоимость проезда с ее центрального счета, взглянула для проверки в переднее и заднее окна и вылезла наружу. Улица была пустынна, если не считать робота-уборщика, медленно ползущего в ее сторону, и подвесного такси, выезжающего из-за дальнего угла.

Чуен подумала, что ночью, когда пустеют улицы, кажется, что Кьяра живет своей собственной жизнью. В такие минуты Чуен особенно остро понимала, как сильно она любит этот город.

Наслаждаясь Дебюсси, Чуен вошла в дом и направилась к лифтам. Там она посторонилась, пропуская тощую фигуру в рясе: брат Сигурд, один из ее соседей сверху, отправлялся на утреннюю молитву на одну из смотровых галерей — большей частью пустующих — на внешней границе города, откуда открывался вид на Наковальню. Он лучезарно улыбнулся Чуен и беззвучно зашевелил губами. Женщина ответила беглым кивком. Ничего, что мог сказать Сигурд, не стоило выключения ее «Звук-Облака» и прерывания Дебюсси.

Сигурд был приверженцем культа Эсира, «гравипсих» для неверующих. Рубаху из козлиной шерсти ему заменяла сбруя из свинцовых грузиков, носимая под рясой. Она символизировала тяжесть гравитационного поля Тора, а носимый вес служил показателем личного ранга верующего. Мирянин Эсира носил свой собственный вес, тогда как епископ мог трудиться под двойным весом своего тела плюс еще сколько-то. Чуен часто спрашивала себя: задумывался ли кто-нибудь из них о том, как долго он протянет в настоящем поде Тора? Скорее всего нет — это было бы изменой вере.