Жарков задумчиво потер подбородок и вдруг в упор взглянул на Звонарева:

– Юра, а зачем ты все это рассказал?

– Ну, во-первых, сам просил "не томить", а, во-вторых, как говорится, достаточно и, во-первых. Но если серьезно, мне интересно, какой ты сделаешь вывод.

– Юра, здесь может быть только один вывод.
– Жарков подобрался: - Мы вытянули пустышку. Интересную, занятную, но все-таки пустышку.

– И это значит?

– Это значит, что Жрец до сих пор на свободе...

– ... И надо ждать новых трупов, - безжалостно закончил Звонарев.

– Да-а, - протянул, усмехаясь, Жарков.
– Война - фигня, главное маневры. Опять, черт возьми, маневры! Столько работы и все - псу под хвост. Звонарев, прости меня, но ты скотина... Целеустремленная, талантливая, но все-равно - скотина. А я, как дурак, через столько границ вез тебе баварское, - разочаровано вздохнул Миша, грустно улыбаясь.
– И кусочек грудинки копченной. Настоящей, бюргерской...

В этот момент на столе Звонарева резко зазвонил телефон. Оперы вздрогнули и, не сговариваясь, вполголоса крепко выругались.

– Кажется, началось, - напряженным голосом заметил Жарков.

– А вот тут, ты, Миша, ошибаешься, - поправил друга Звонарев и поднял трубку...

Она медленно провела рукой вдоль плотного листа бумаги. На миг рука, смуглая и изящная, замерла над фрагментом рисунка. Острый луч солнца ярким мотыльком завис над рукой, а затем плавно осел и раплавился в тонком ободке обручального кольца. По лицу слабым дуновением ветра скользнула мягкая, мимолетная улыбка.

– Это рисовал Валера Гладков, - более убедительно, чем вопросительно, проговорила Аглая.

Присутствующие в комнате Михаил Петрович Панкратов, начальник отдела службы безопасности Приморска и его заместитель Виталий Степанович Романенко, обменялись быстрыми взглядами, в которых помимо удивления, читалось явное восхищение.

– Аглая Сергеевна, - обратился к ней Романенко, - вы могли бы пояснить свой принцип угадывания?

– Это, скорее, узнавание, - поправила она.
– Когда человек занят творчеством или иной формой созидания, предмет, который он использует в качестве приложения своих сил, впитывает его душу. Впрочем, процесс разрушения протекает по сходной схеме.

– Вы могли бы отличить, скажем, по рисунку одного человека от другого?
– подавшись вперед, заинтересованно спросил Панкратов.

– Конечно!
– удивившись, воскликнула Аглая.
– Это тоже, что рисунок ушной раковины или отпечатки пальцев. Если мы, люди, имеем столько отличий в физиологическом плане, то, представьте, как отличаются внутренние миры или то, что мы привыкли именовать душой.

Физиология нашего организма в большей степени зависит все-таки от наследственности. Это заложено природой, как необходимость борьбы данного индивидума за сохранение жизнеспособности рода. Что касается души, в этом случае огромную роль, помимо наследственности, играют воспитание, среда, индивидуальное восприятие человеком окружающего пространства, его ощущение времени и себя в нем. Но это настолько долгий и трудный процесс, что постигнуть его в полном объеме вряд ли людям когда-нибудь удастся.

– Как вам удалось с первого раза определить, что картина написана именно Гладковым?
– настаивал Романенко.

Аглая вздохнула и неодобрительно покачала головой:

– Виталий Степанович, я понимаю, вам очень хочется, как бы это помягче выразиться, поставить меня "на довольствие" в вашем ведомстве. Поверьте, я всегда с уважением относилась к людям, профессии которых изначально несут в себе функции щита и... меча - одно без другого вряд ли возможно. Повторяю, с уважением, но не стоит его путать с пониманием и согласием. Это разные вещи. Со стороны вашего ведомства или, если вас это не дискредитирует, - в ее голосе послышалась ирония, - со стороны ваших предшественников, я имею в виду Комитет госбезопасности, были неоднократные попытки склонить меня к сотрудничеству. И вам должно быть известно, что они не удались. Я ничего не имею против нынешнего статуса местности, в которой, в силу независящих от меня обстоятельств, в данный момент проживаю. Но моей родиной навсегда останется Советский Союз, правоприемницей которого принято считать Россию. Вы можете дать гарантию, что никогда не возникнет ситуация, в которой мои способности будут использованы ей во вред? И еще, вы смогли бы отказаться от собственных родителей?

– Я понял, что вы хотите сказать, - с нотками раздражения заметил Панкратов.
– Но стоит ли жалеть родителей, в свою очередь, отказавшихся от собственных детей?

Это был удар ниже пояса и, говоря так, Михаил Петрович испытывал к себе не лучшие чувства, понимая, что подобные вопросы относятся больше ко временам святой инквизиции, у которой, как известно, ничего святого и не было, нежели к более просвещенному двадцатому веку. Но Панкратову в данном случае была предоставлена индульгенция и на куда более иезуитскую линию поведения во время очередной беседы с Аглаей Сергеевной Ланг-Осеневой. Дело в том, что ее способностями заинтересовались в определенных кругах.

На первый взгляд, "определенные круги", как принято их называть, не имели обличья, не склонялись по падежам и многим представлялись неким аморфным соединением, без признаков жизни, видимых и осязаемых форм, без цвета и вкуса. Зато они обладали стойким и особым запахом. Это был запах денег. И не просто денег, а очень больших. Тех самых, которых простой смертный в течение жизни не только не в состоянии заработать, но и представить. И дело не в количестве нулей, эскортирующих стройные ряды идущих впереди цифирек и не в том неподдающемся воображению многообразии, что можно приобрести на эти деньги. Дело в том, что их никто и никогда не держал в руках. Порой кажется, таких денег попросту не существует, а упоминание о них - лишь отзвук, похожий на отсвет далекой, погасшей звезды. И все-таки они есть. Ибо не будь их, откуда бы тогда взяться такому количеству продажных людей?..