Дмитрий обошел ее, поставил на стол салатницы и, придирчиво оглядев стол, повернулся к жене:

– Итак, Ваше Чародейство, прошу отведать наших скромных даров.

Они сели за стол. Дмитрий разлил по бокалам вино, один из них вложил в руку Аглаи. Обняв ее, прошептал на ухо:

– А слабо после в садик прогуляться?

– По Кривцову соскучился?
– иронично хмыкнула она.
– Он у нас, как статуя Коммандора, в самый "подходящий" момент появляется.

– Понял, без базара. Но тогда ты расскажешь мне подробно, что это вы делали с Жарковым, отчего он из лесу вышел "весь в белом".

– Ты, что, ревнуешь?!
– деланно удивилась она, медленно отпивая вино и смакуя его аромат.

– Вот ишо, - он дурашливо скривился.
– Больно-то надо! Ежели че, не боись, не пропаду. Между прочим, если мне вставить все зубы, трансплантировать новые почки, вылечить от алкоголизма, подкорректировать левое полушарие головного мозга и не забывать будить по ночам, чтобы я пописать сходил, из-за меня женщины стреляться начнут.

– Охотно верю, - поддержала его Аглая.
– Твоим избранницам только и останется, что застрелиться.

Они засмеялись и, громко чокнувшись бокалами, выпили.

– Полный улет, скажи?
– восхищенно заметил Димка, накладывая жене в тарелку закуску.

Она повернулась и усмехнулась:

– Димка, ты совсем без меня от рук отбился. "Без базара", "улет", передразнила она его.
– Никак в писатели податься решил?

– С чего ты взяла?

– Потому что ничто так не наводнено в наши дни непристойностями, глупостями и пошлостью, как современная литература. Особенно детективного жанра.

– А что ты, собственно, дорогая моя, хочешь? Люди пишут по двум причинам - голод и слава.

– А самовыражение?

– О чем ты говоришь?! Когда девять месяцев стоишь на Бирже труда и изо дня в день на первое, второе и третье "вкусняная и духняная "Мивина", приставка "само" неизбежно отпадает, как струпик пуповины. Остаются только выражения! Причем, преимущественно "сочные", как соевое мясо, "ничуть не уступающее натуральному".

– Осенев, пока меня не было дома, проблема еды стала для тебя наиважнейшей и самой насущной.

– Родная, ты забываешь, что дома не было не только тебя, но и меня. Знаешь, есть такая рубрика: "Журналист меняет профессию". У нас на днях вся редакция поменяла. И все, как один, выбрали профессию "временно задержанного, до выяснения обстоятельств и личности". Представляешь, оказывается в горуправлении не нашлось ни одного человека, который бы хоть раз в жизни видел корреспондентов "Голоса Приморска"! Круто?

– Но зато теперь вас, как лампочку Ильича, в каждом доме знают. Особенно твои "чудеса и приключения".

– Тебе еще салатику положить?
– елейно-трогательным голоском пропищал Осенев.

– Ты мне тут с базара не съезжай, - поддела его Аглая.
– Димка , Димка, когда ты повзрослеешь?

– Огонек, почему ты плакала?
– вдруг резко сменил он тему разговора.

Она застыла, не донеся ложку до рта.

– Ты действительно хочешь знать причину?
– спросила тихо.

– Я хочу быть уверенным, что причина не во мне.

– На этот счет можешь быть спокойным, - с заметным облегчением, как показалось Димке, ответила жена.

Но он не был бы Осеневым, если бы в следующее мгновение совершенно беспечным и равнодушным голосом не поинтересовался бы:

– Интересно, кто же это занимает думы моей разлюбезной женушки настолько, что она даже не прочь при случае и погрустить, уронив жгучую, горючую слезу?

– Осенев, - засмеялась Аглая, - я знаю, что у тебя было трудное детство, в результате которого развилось неуемное воображение. Но, по-моему, оно плавно начало перетекать в диагноз.

– Тебе положить еще кусочек печенки? Такая сочна-а-ая, я ее сутки в маринаде выдерживал. Не хочешь? А перчик фаршированный будешь? Опять нет... Да что же это за наказание такое - я старался, всю ночь глаз не сомкнул стряпал, а ты ничего не ешь...
– дрогнувшим голосом, на грани слезной истерики, проговорил Димка. Потом наклонился к самому уху жены и страшным шепотом заговорщика прохрипел: - Тогда давай еще накатим?!!

Аглая, не выдержав, расхохоталась. Отсмеявшись, откинулась на спинку стула, встряхнула волосами и, поставив локти на стол, скрестив руки в замок, облокотила на них подбородок. Ее невидящие глаза слепо скользили по пространству комнаты, но в какой-то миг Осенев внезапно почувствовал странное волнение и дискомфорт, будто Аглая действительно видела его. Более того, смотрела, как бы вглубь него, осторожно ощупывая, проникая в дальние закоулки души, куда он и сам, порой, остерегался заглядывать. Что-то темное, тревожное и непредсказуемое царило там, а, временами казалось и страшное, и постыдное, и невозможное до отвращения... Почудилось, что пространство в комнате, и то, стало иным - разряженным и прохладным, какое бывает обычно после летних - яростных и неистовых, но удивительно очищающих, гроз.