– Ты уж скажешь, владыка, - попытался отшутиться Герасим, - неужто не ведаю, чей хлеб ем.

– Да, видно, не ведаешь. С князем Львовым почто якшаешься?

– Ах, с князем, - облегченно вздохнул Фирсов, - так ведь покойный отец Илья, царство ему небесное, не воспрещал этого. Наоборот, поощрял даже. Опять же, ежели подумать как следует, князь Михайло Иваныч за что пострадал... За веру старую. И ты за нее горой. Скажешь тоже - "якшаешься". Да я, может, этой самой близостью в гордость прихожу...

Архимандрит переглянулся с келарем Абрютиным, и тот подмигнул ему.

– Ладно, Герасим, - сказал настоятель, - хоть князь и мутит воду на Соловках, да не страшен, потому как обретается в ссылке. Страшно другое, когда своя же братия, близкие люди на тебя поклеп начинают возводить.

– На меня?
– усмехнулся Герасим.

– Не валяй дурака!
– повысил голос архимандрит.
– Хорошо знаешь, о чем речь идет. Челобитную на меня кто писал?

– Какую челобитную, о чем ты, владыка? Не уразумею я что-то.
– Герасим сделал обиженное лицо.

– Дай-ка сюда челобитную-то, брат Савватий, - архимандрит протянул руку, и келарь подал ему два листа бумаги, исписанных мелким почерком.

– Ай-ай-ай, Герасим, - укоризненно покачал головой настоятель, - а ведь рука-то твоя.

Фирсов в волнении опорожнил ковшичек, обтер пегую бороду, прикрыл один глаз.

– Как же получается, Герасим? Хлеб мой ешь и на меня же брешешь.

– Бес попутал, владыка, - пробормотал старец. Хмель начал выходить у него из головы. Челобитную и в самом деле писал он под диктовку чернецов Корнея, Феоктиста и других монахов, недовольных архимандритом. Но каким образом оказалась она у келаря? Наверное, попался изветчик...

– И кто же этот бес, как звать его?
– ехидно улыбаясь, спросил настоятель.

– Да рази ж у бесей имена есть, - Герасим решил не сдаваться, - бес как бес, с рогами...

– Значит, сам по своей воле... Ну, не хочешь говорить, не надо, согласился настоятель, - про тех бесей нам известно. А ведомо ли тебе, что полагается за поклеп на архимандрита?

Фирсов вздохнул.

– Не первый день в обители.

– Верно. И не раз бит бывал.

– Было такое, владыка, было.

– И сызнова быть может.

Фирсов сидел как в воду опущенный. Внутренне он уже смирился с тем, что опять его станут драть "на козле". Он мог бы в конце концов спастись от наказания, выдав главных составителей челобитной, но почему-то ему не хотелось этого делать, не хотелось доставить архимандриту удовольствие лишний раз поиздеваться над людьми. И без того всяких притеснений от него довольно в монастыре. Никто не просил Фирсова писать челобитную, сам вызвался. Пускай уж одного плетьми дерут...

– Послушай, Герасим, - настоятель нагнулся к нему через стол, - не хочется мне наказывать тебя. Ведь ты - соборный старец, а соборные старцы мне дороги. Я ценю тебя и хочу, чтобы ты стал моим ближайшим советником. Закинь гилевать, Герасим, помогай мне и станешь жить, ни в чем не нуждаясь. Ты уже в годах, и надобен тебе покой, а со мной будет житье нехлопотное. Скажи "да" - и тотчас уничтожу я эту окаянную челобитную, и ничего дурного меж нами не станется.

Фирсов устало подпер голову кулаками. Так вот зачем позвал его сюда архимандрит!.. Не выгорело у владыки с сопляками, решил на свою сторону старцев привлечь. Сначала помыкал, а ныне нужду возымел в них. "Худы твои дела, архимандрит, ой как худы! И всем вам скоро будет крышка, ибо слабы вы духовно. Прижмут вас государь, и патриарх, и всесвятейший собор вкупе. Больно уж гнилая голова у обители, не чета покойному Илье".

Подняв голову, Фирсов глянул в упор на отца Варфоломея.

– За хлеб-соль благодарствую, владыка. А коли нужен тебе мой совет, слушай: пока не поздно, не ершись ты перед духовной и светской властью и приступай-ко служить по новым служебникам. Тогда и поддержку патриарха получишь, и с врагами своими управишься. Вот тебе и весь мой сказ.

Архимандрит откинулся на спинку кресла, закрыл глаза, но закричали келарь и казначей:

– Вор! Измену затеваешь!

Абрютин, дрожа грузным телом, будто выплевывал ругательства, ему вторил Варсонофий.

Архимандрит, словно очнувшись от глубокого сна, выкатил налитые кровью глаза, стукнул кулаком по столу.

– Заткнитесь!

Старцы притихли и только бросали на Фирсова гневные взгляды.

– Нет, Герасим, ты не вор, - тихо сказал настоятель,- ты самый обычный тать. Ты позарился на часы старца Боголепа и украл их.

– Ложь!
– Герасим попытался разыграть возмущение, но архимандрит отмахнулся от него.

– Брат Варсонофий!
– обратился он к казначею.

Варсонофий суетливо поставил на стол шкатулку, открыл ее и вытащил оттуда часы Боголепа.