К вечеру их вывели из подклета и провели в низкую, сложенную из толстенных бревен избу. Пройдя несколько ступенек вниз, они очутились в просторном помещении с закопченным потолком. Пол и стены в одном углу были сплошь в каких-то темных пятнах. Там горел очаг, освещая мрачную горницу трепещущим багровым светом, из очага торчали железные пруты, над огнем на крюке висел большой котел с кипящим маслом. С потолка свисала толстая веревка с петлей, под ней лежало бревно обхватом в аршин, обвязанное ремнями. Рядом на лавке валялись клещи, кнуты, ремни... Солдаты в страхе перекрестились, ибо сразу же сообразили, что попали в пытошную: отсюда, говорят, если и выйдешь живым, то на всю жизнь - калекой.

В глубине избы за длинным столом грузно опирался на локти думный дворянин, за высоким воротником и низко опущенной на глаза шапкой не разглядеть лица. В сторонке на маленькой скамье пристроился молодой подьячий, на колене чистый столбец бумаги, за ухом перья. А у самого входа сидел капитан Онисим Панфилов, поставив меж ног тяжелый палаш.

Солдат подтолкнули в спину, поставили лицом к дворянину. Тот долго молчал, исподлобья разглядывая узников.

– Кто?
– наконец спросил он глухо.

Егорка собрался с духом, превозмог страх:

– Солдаты полка Аггея Шепелева, - громко и отчетливо произнес он.

– Твои?
– обратился дворянин к Панфилову.

Капитан нехотя поднялся, подошел к узникам, пристально поглядел на них.

– Мои, Иван Офонасьевич, копейщики это - Егорка Поздняков да Провка Силантьев.

– Который Егорка?

Капитан ткнул пальцем, отошел, снова сел у дверей.

– Отвечай, образина, что делал в Коломенском?

Егорка тряхнул кудрями.

– Ничего не делал. Как пришел, так и ушел с ним, с Провкой. Нас стрельцы по дороге домой взяли.

Подьячий, склонившись, строчил пером по бумаге, перо поскрипывало, потрескивали в очаге поленья.

– Думаешь, поверю?

– Воля твоя, думный...

– Моя, то верно, - дворянин поднял голову, и Егорка узнал в нем Прончищева.

"Теперь пропадем, - с тоской подумал он, - этот из нас душу вынет".

– Коська!
– позвал Прончищев.

Из темного угла появился медвежьего вида, в рубахе до колен, лысый, с растрепанной бородой заплечных дел мастер, глаза под низким лбом были тусклы, как у покойника. Солдаты глядели на него как завороженные, тесно прижавшись друг к другу плечами.

– Иван Офонасьевич, дозволь слово молвить, - раздался голос Панфилова.

Прончищев запыхтел, потом высморкался на сторону, подумав, кивнул головой.

– Молви.

– Это добрые солдаты, право дело. Знаю их давно. Надежные. Так мыслю по глупости ушли в Коломенское.

– По глупости, - пробурчал Прончищев, - вот за ту глупость и ответ держать станут.

– Истинный Христос, то добрые солдаты, право дело.

– Добрые!
– вскричал дворянин и с силой ударил по столу.
– Государя чуть до смерти не убили. А кто из них царя за грудки брал, кто об руку с ним бился? Они мне все скажут!

"Кончено, - мелькнуло в голове у Егорки, - разденут - пуговицу найдут, тут мне и смерть..."

– Не веришь ты мне, Иван Офонасьевич, - с досадой сказал Панфилов, - а надо бы поверить-то. Я слуга великого государя верный.

– Песковского, прапорщика, небось не выгораживал, когда его под батоги послали.

– Я и этих не выгораживаю. Знаю - не виновны. А Песковский невесть зачем в Коломенское подался, приказ полковника не выполнил, солдат бросил. А я роту собирал, в Москве держал, чтоб не встревали.

– А этих?

– Эти... Эти были посланы к сторожеставцу, да толпа их силой захватила, право дело. Силой-то даже купцов вели, лучших посадских людей.

Опять замолчал надолго Прончищев, спрятав лицо в воротник.

Коська тем временем, не торопясь, обтирал ветошью кнут, гладил рубцеватые грани.

– Будь по-твоему, капитан, - промолвил наконец Прончищев.
– Пиши, подьячий: царским указом обоих в ссылку, в Астрахань. Коська, в кайдалы их! Да попятнать не забудь.

Железные обручи обхватили запястья и лодыжки. Несколькими ударами Коська расклепал кандалы кусками железа. Потом сгреб Егорку за волосы, пригнул голову к огню. Выхватив из очага железный прут, раскаленным концом прижал к левой щеке парня. Егорка дико закричал, забился, упал, звеня кандалами...

Навек осталась на левой скуле холмогорского парня багровая буква "Б", чтобы все видели и знали: перед ними бунтовщик, вор, осмелившийся поднять руку на государя, на боярство.

Глава вторая

1

Серое мглистое утро. Моросит нудный дождь. Зябко и сыро. По берегам озера чернеет оголенный лес. Осень, глубокая осень засиделась на Соловках. Вот уж и Покров прошел, а снега нет и в помине. Тихо кругом, только звенят по канавкам вдоль стен ветхой избы падающие с кровли увесистые капли.