– Полно, так ли уж?
– усомнился Сидор.

Поп Леонтий недовольно сверкнул глазками.

– Ведаю доподлинно, потому как яз есмь духовный отец владыки. Возвысился Геронтий над всеми нами. А кто он был до пострига? Обыкновенный подьячий чебоксарский. Сидючи в приказах да в губных избах, учился лукавству. Заносится златоуст своей грамотностью, тщится нашего брата за пояс заткнуть, в уставщики попал. Ты говоришь - "полно"! Вот погодите, возьмет он весь монастырь за глотку, наплачетесь, обратит он вас в никонианскую веру...

Игнашка переводил выпученные глаза с отца Леонтия на Сидора, его так и подмывало сказать свое. Наконец не выдержал:

– Надо с Геронтия спесь сбить!

– Молчи!
– цыкнул на него поп Леонтий - Молчи! Ты меня слушай, а сам нишкни.

Игнашка захлопнул рот, вобрал голову в плечи.

– Так-то лучше, - сказал отец Леонтий, - завтра чуть свет явись пред старцем Савватием, пади в ноги и проси слезно: служить-де у отца Левонтия боле невмоготу, замучил вовсе. Клепай на меня. Да с умом клепай-то. Чуешь? Языка особо не распускай. Проси, моли келаря, пущай сам али другой властью поставит тебя на службу к Геронтию.

Игнашка в волнении опорожнил ковшик пива, обалдело заявил:

– Ну уж дудки! Чего я у Геронтия не видал?

Поп Леонтий удрученно покачал головой.

– Дал бог помощничка...

– Да я...

– Молчи, дурак! Так надо.

– Дак ить я...

– Плеть возьму, Игнашка, коли еще какую дурь ляпнешь!

Пономарь присмирел.

– То-то. Уйдешь к Геронтию, станешь служить ему честно. Прикинься овцой, исполняй все, что укажет, добейся милости. А меня избегай.

Игнашка хлопал белесыми ресницами, поп Леонтий продолжал, жмуря глазки:

– Но помни, ежели меня слушать не станешь, быть тебе биту. Все, что от тебя потребуется, через Сидора передам. Уразумел?.. А ты, Сидор, веди речи меж мирянами по-тонку, намекай, что, мол, Геронтий хочет служить по-новому, случая ждет, надо следить за ним позорче.

Сидор покачал головой.

– Многим люб Геронтий, потому не станут меня слушать.

– Надо, чтобы слушали. Вода и камень точит. Зарони искру сомнения в людях, и она даст плоды скорые. С одним тайком поделишься, с другим, с третьим - глядишь, люди призадумаются, а там и сами начнут твои басни перепевать. Нет ничего проще, как испачкать человека, - попробуй-ка потом, отмойся...

"Ох и стерва старикашка!
– думал Хломыга, слушая попа.
– Черт меня дернул связаться с ним. Улестил, деньги давал. Из-за них, из-за денег окаянных, теперь вот пляши под его дудку, черни людей. Ох, закрутила меня судьбина, дальше некуда".

– ...И вот еще что, - журчал поп Леонтий.
– За Никанором присмотреть не мешало бы - больно уж тихо живет бывший царский духовник, незазорно, мне такие тихие не по душе.

– Отец Никанор - старец благочестивый, содержит себя в большой строгости, - проговорил Хломыга, - но, коли уж тебе свербит, последить можно. Есть у меня на примете один человек, да за здорово живешь палец о палец не ударит.

– А ты посули, посули. Очень мне хочется знать, что у отца Никанора на уме.

– Посулить-то можно...
– Сидор почесал в затылке, сощурился насмешливо: - Самого-то тебя небось отец Никанор к себе не допущает?

– "Не допущает, не допущает", - забрюзжал поп Леонтий.
– Твое какое дело? Ладно уж, за мной не пропадет. Расстарайся, Сидореюшко. А что с Геронтием делать, я знак подам.

2

Сразу после смерти архимандрита Ильи стал отец Никанор докучать государю просьбами, дабы отпустил Алексей Михайлович его, старого, на покой в родную соловецкую землю, и в конце концов добился своего. Царь милостиво разрешил своему духовнику ехать на вечное жительство в древнюю обитель, и Никанор, теперь уже бывший саввинский архимандрит, в сопровождении верного Фатейки Петрова подался в полуночную сторону, где за поморскими лесами и болотами, за кипенью сулоев - водоворотов Онежской губы - ждала его беспокойная и странная жизнь.

Сошедши на святую землю Зосимы и Савватия, Никанор распростерся на ней ниц и поцеловал ее. Он не стал ликоваться с ней по-монашески, а благоговейно поцеловал, как сын целует свою мать. Теперь можно было обо всем неспешно подумать, рассудить и взвесить.

Уже в первые месяцы Никанор узнал, что назначение Варфоломея в обители встретили по-разному. Одни вздохнули, освободившись от тирании Ильи и ожидая установления строгих, но справедливых порядков, другие восприняли это как оскорбление их собственного достоинства, а среди третьих обнаружились великое шатание и разброд, и они готовы были поддержать того, кто окажется сильнее...

Шли годы. Черный собор обновился. В усолья, на промыслы и подворья назначались новые приказчики, любимцы архимандрита, и оттого число недовольных новым настоятелем росло.

Никанор притаился, выжидая. Он умел ждать. Слишком велика была цель заполучить сан соловецкого архимандрита, чтобы делать поспешные, опрометчивые шаги.

"По образу черный собор с Варфоломеем во главе - это сборище зеленых, неотесанных горлопанов, опьяневших от власти, которая свалилась на них, как манна с неба, а по сути он - гниющая сердцевина еще здорового внешне дерева, - рассуждал про себя Никанор, неторопливо прогуливаясь по узкой снежной тропинке.
– Не узнать монастыря. Настоятель проводит время в пьянстве, в разгуле, с безнравственными собутыльниками разъезжает по вотчине, посулы и поминки берет, казну пустошит... Ладно. Все это мне на руку, ибо всякая смута, всякое недовольство размывает почву под Варфоломеем. Переспеет яблочко - свалится, а я тут как тут..."