У Дугласа сделалось такое лицо, словно он собирался вскочить и уйти из комнаты, но Глэдис не собиралась оставлять за ним последнее слово. Он не имел никакого права распоряжаться ею.

– Ты не можешь что-то мне позволять или запрещать, - холодно ответила она, с трудом взяв себя в руки.
– Я сама имею право решать, что мне делать. За свои деньги, мистер, вы получили четырех здоровых и счастливых детей, что, на мой взгляд, не так уж мало. Но дело не в этом. Дело в том, что, мне кажется, я потеряла слишком много, но не получила за это почти ничего. Тебя это, похоже, ни капельки не волнует. Для тебя мое увлечение фотожурналистикой было и остается ничего не значащим капризом избалованной девчонки, вообразившей о себе невесть что. А ведь работай я в полную силу все это время - "Пулитцер" был бы у меня в кармане. Это мне говорят многие. Три тысячи долларов на дороге не валяются. А кроме того - престиж, известность, дорогостоящие контракты... Тут она вспомнила о фотографиях Седины и пожалела, что не взяла за них денег или, хотя бы, не узнала, сколько ей причиталось. Для Дугласа это могло бы оказаться доводом куда более веским, чем все ее разглагольствования о своих правах.
– Вот от чего я отказалась ради того, чтобы убирать за твоими детьми!
– закончила она, теряя самообладание.

Дуглас презрительно поджал губы.

– Если для тебя это так важно, что ж... Никто не тянул тебя в Нью-Йорк на аркане. Ты могла бы оставаться там, где ты была - в Зимбабве, Кении или Каламанго, - и фотографировать своих партизан, обезьян и прочих... Но почему же ты предпочла вернуться, выйти за меня замуж и завести четверых детей? Почему, Глэдис?

– Если бы не ты, я бы вполне могла совмещать одно и другое.

– Это невозможно, и ты отлично это знаешь. Заруби себе на носу, Глэдис: твоя карьера за-кон-че-на, - произнес он по слогам.
– Закончена, хочешь ты того или нет. Надеюсь, тебе это понятно?

– Боюсь, что закончена не моя карьера, а кое-что другое, - храбро ответила она, хотя по лицу ее давно текли слезы. Но Дуг не собирался уступать, и Глэдис ясно видела - почему. У него в отличие от нее было все: работа, карьера, дети и жена, которая обо всем заботилась. И только у нее не было ничего.

– Ты что же это, угрожаешь мне?
– спросил Дуг зловеще.
– Не знаю, от кого ты набралась таких идей - от своего проныры-агента, от этой шлюхи Мэйбл или от Дженни с ее феминизмом, - мне на это глубоко наплевать. От того, что ты будешь их слушать, хуже будет только тебе. Наш брак, Глэдис, будет существовать только до тех пор, пока все будет по-прежнему. Если же нет - значит, нет. Надеюсь, я ясно излагаю?

– Наш брак - это не сделка, и я - не клиент, с которым можно разорвать договор, если условия тебе не подходят!
– выпалила Глэдис.
– Я - живой человек, Дуглас. Ты запер меня в четырех стенах и лишил всего, чем живут нормальные люди. Я просто сойду с ума, если в моей жизни и дальше не будет ничего, кроме этого проклятого автопула, школы, готовки, стирки и прочего...

Она громко всхлипнула, но Дуга это ни капельки не тронуло. В эти минуты он явно не испытывал ничего, кроме раздражения.

– Значит, тебе скучно? Но ведь раньше ты никогда не жаловалась на скуку. Что с тобой случилось? Скорее всего маловато дел по дому.

– Я выросла, Дуг.
– Глэдис горько улыбнулась сквозь слезы.
– Дети больше не нуждаются во мне, как раньше; у тебя своя жизнь, а у меня... У меня ничего. Мне скучно, пусто, одиноко. Я хотела бы заняться чем-нибудь для души. Четырнадцать лет я сознательно отказывала себе во всем, что мне было интересно. Я имею полное право работать. Я вовсе не собираюсь бросить тебя и детей ради карьеры, меня устроил бы любой компромисс. Ведь я фактически превратилась в домашнюю прислугу, а я этого не хочу.., больше не хочу. Разве я прошу так много?

Дуг пожал плечами.

– Я не понимаю, о чем ты, - сказал он.
– Это просто бред какой-то...

– Нет, это не бред!
– в отчаянии воскликнула Глэдис.
– Но я не поручусь, что действительно не сойду с ума, если ты не выслушаешь меня!

– Я тебя выслушал. Дичь какая-то!.. Ты на себя посмотри - ну какая из тебя журналистка?!

Они редко ссорились, но сейчас Дуг был просто вне себя. Глэдис поняла, что все бесполезно. Он не отступит.

– Но почему ты против того, чтобы я хотя бы попробовала?
– сделала она последнюю попытку.
– Я могла бы выполнить одно-два небольших задания, никуда надолго не уезжая. Очень может быть, что этого хватило бы мне еще на несколько лет. Я бы успокоилась и не возвращалась к этому вопросу до тех пор, пока дети не станут совсем взрослыми!

– Блажь надо искоренять сразу!
– отрезал Дуг.
– Я прекрасно знаю, что ты не успокоишься, пока не попадешь в какую-нибудь богом забытую дыру, где надо будет ежеминутно уворачиваться от пуль и сутками сидеть на дереве, чтобы сфотографировать какого-нибудь головореза, по которому давно веревка плачет! Ты утверждаешь, что у тебя есть какие-то права, но ведь и у твоих детей есть право иметь нормальную мать, а не могилу, к которой раз в год полагается приносить цветочки. Или ты настолько эгоистка, что не думаешь о своих детях? Каково им будет, если тебя ухлопают в какой-нибудь Корее?

– Эгоизма во мне не больше, чем в тебе. Что касается детей, то им нужна мать, которой они могли бы гордиться. А не тупая, утратившая всякое уважение к себе домработница, которая может похвастаться только количеством вынесенных горшков да блестящим знанием таблицы умножения, которую она учила с каждым из детей по очереди? Мне одиноко, тоскливо, скучно, наконец. Я должна найти себе занятие по душе!

– Тогда тебе придется заодно найти себе и нового мужа.

– Ты это серьезно?
– Глэдис посмотрела на него, гадая, действительно ли Дуг способен зайти так далеко, или он сказал это просто в пылу ссоры. На мгновение ей показалось, что Дуг серьезен, как никогда, но взгляд ее, казалось, несколько отрезвил его.