Глэдис ненадолго задумалась. Селина была из тех женщин, что выглядят потрясающе в любой одежде, но интерьер яхты несколько ограничивал выбор костюма.

– Я не знаю, как вы видите обложку будущей книги, - сказала она наконец, но я бы посоветовала что-нибудь простое и светлое. Скажем, белая блузка и белые джинсы. Это идеально для солнечной погоды. Если будет пасмурно, можно попробовать синие джинсы и голубую рубашку.

– Отлично!
– обрадовалась Селина.
– Меня почему-то все время фотографируют в вечернем платье, заставляют надевать какие-то пыльные перья, от которых у меня аллергия. Если бы вы знали, как я устала от этой помпезности! Благо бы фотографии выходили как следует, так ведь нет - ни одна обложка не удовлетворила меня полностью.

– Мне очень лестна ваша просьба, - повторила Глэдис.
– Будем надеяться, что у меня выйдет что-нибудь путное.

На самом же деле она была почти уверена в успехе. Селина казалась ей благодатным объектом для съемки. Очевидно, все ее фотографы были мужчинами и работали на стереотипе "роскошная женщина - роскошная одежда". В Седине же главным были не изящное телосложение, не тонкие, аристократические черты, а противоречивость и порывистость характера, которые можно было подчеркнуть только простой одеждой. Она будет удачно контрастировать с одухотворенной выразительностью лица, в то же время не станет отвлекать от него внимание.

Кроме того, Глэдис очень хотелось снова очутиться на борту "Морской звезды", снова увидеть Пола. Вряд ли им удастся поговорить с прежней откровенностью, поскольку Селина будет рядом. В конце концов, она была его женой и имела полное право быть вместе с мужем.

– Хорошо, в девять я буду у вас, - кивнула Глэдис, и они заговорили о другом - о фильме, который ставился в Голливуде по роману Седины, о ее последней книге, о путешествии на юг Франции, которое они с Полом собирались предпринять через несколько недель, и даже о детях Глэдис.

– Я просто не знаю, как вы на это решились, - сказала Седина, не скрывая своего восхищения.
– Я всегда боялась, что ребенок - пусть даже один - может серьезно помешать моей карьере. Даже когда мне было двадцать, я не хотела иметь детей. Правда, когда Пол женился на мне, он настаивал на том, что мы должны завести ребенка, но к этому времени мне уже исполнилось тридцать девять, и детей я хотела еще меньше, чем в молодости. На самом деле я, наверное, просто боялась ответственности, боялась сложностей и неудобств, которые связаны с появлением в доме маленького существа. Ко всему прочему, я была очень занята, а родить ребенка просто потому, что все так делают, родить, чтобы тут же отдать его на воспитание кормилицам и гувернанткам, это, наверное, тоже не выход.

– А я, признаться, люблю детей, и мне нравится то, чем я занимаюсь, просто сказала Глэдис. Ей очень хотелось спросить Седину, не жалеет ли она о своем решении, но это было бы бестактно. Глэдис прекрасно понимала, что они слишком разные люди, почти антиподы. Глэдис всегда предпочитала говорить то, что думала, и не любила ничего скрывать. Седина, напротив, была прирожденной лицедейкой. Напористая агрессивность сочеталась в ней с изощренным умом, привыкшим добиваться своего искусным маневром, интригой, даже притворством. Похоже, она в совершенстве усвоила принцип "разделяй и властвуй" и, следуя ему, получала удовольствие не только от результата, но и от самого процесса.

И все же, несмотря ни на что, Седина нравилась Глэдис. Теперь она ясно видела, за что Пол так любит свою жену. Седина была настолько сильной, "нравной", как сказал бы отец Глэдис, - что жить с ней было все равно что мчаться по пересеченной местности на чистокровном, не до конца объезженном скакуне. Общаться с ней каждый день было, наверное, нелегко. При этом Седина оставалась бесконечно женственной, и это было, пожалуй, единственным, что объединяло их с Глэдис.

Пол вскоре вернулся к ним и стоял, молча потягивая свое пиво и любуясь контрастом между обеими женщинами. Седина и Глэдис как будто воплощали два полюса женственности, и обе бесконечно восхищали его, хотя признаться в этом даже себе он - в силу некоторых причин - не осмеливался.

Пол почувствовал даже некоторое облегчение, когда к ним подошел Сэм. Глэдис представила сына Селине. Сэм вежливо пожал руку знаменитой писательнице, но, разговаривая с ней, он чувствовал себя довольно неловко. Селина совершенно не умела общаться с девятилетними мальчиками. Она разговаривала с Сэмом, как со взрослым мужчиной маленького роста, и ее шутки пропали втуне. Сэм их просто не понял.

– Он - прелесть, - сказала Седина, когда Сэм с явным облегчением вернулся к группе сверстников, затеявших поблизости игру в волейбол.
– Если вы, Глэдис, когда-нибудь утром обнаружите, что Сэмми нет в его кроватке, можете не сомневаться, Пол взял его с собой в Бразилию, и плывут они в какой-нибудь скорлупке под парусами.

– Сэму бы это понравилось, - улыбнулась Глэдис.

Седина вздохнула.

– В том-то и дело, что Полу это тоже понравилось бы. Но что естественно для мальчишки, в шестидесятилетнем мужчине вызывает только жалость. Мужчины такие дети, вы не находите? Каждый раз, когда они не получают того, чего им хочется, они обижаются, как маленькие, и способны дуться часами.

– Не знаю, - ответила Глэдис, думая о Дуге. В нем не было ничего мальчишеского. Напротив, он казался ей очень серьезным, очень взрослым, почти.., старым. Но вслух она ничего не сказала.