Полгода назад он был бедным отщепенцем, жил в глухой горной деревушке, в испанском захолустье. Теперь он сидел среди избранных, как его предки. Перемены, которые с ним произошли и отразились на нем, стали, наконец, очевидны. Не удивительно, что в его новой жизни для нее не было места.

— О, я уверена, что вы скоро привыкнете к этому. Да, я читала в светской хронике о ваших матримониальных замыслах.

Гиль засмеялся:

— Я тоже это читал.

— И это вас не раздражает?

— А почему это должно раздражать? Борзописцам тоже надо зарабатывать на хлеб, — он пожал плечами. — И потом, как намекает Эвелин, когда-нибудь мне придется свершить это на благо семьи и государства.

Она ждала, что тут-то и прорвется в его голосе ироническая нотка, но не услышала ее и поняла, что он говорит абсолютно серьезно.

— Даже так, и неважно, что собой представляет избранница?

— Нет, конечно, это важно, дорогая Корделия, — спокойно сказал он и перескочил на другую тему. — Вы знаете, что Ран участвует в скачках? Я хочу увлечь его выращиванием лошадей, чтобы превратить хобби в доходное и приносящее удовлетворение дело. Нельзя полагаться на волю случая, если хочешь, чтобы победитель вышел из твоей конюшни.

— О, опять лошади. Гиль! — запротестовала она. — Но вы же человеческое существо, а не скаковой жеребец! Что, для любви в вашей жизни места нет?

— Я не уверен, что знаю, что такое любовь, Корделия, — сказал он задумчиво. — И не уверен, что хочу это знать. Моей матери это чувство не принесло ничего хорошего. Как я понимаю, существует естественное физиологическое желание. И есть брачный обычай, который соотносится с обществом и собственностью. И любовь не нужна в обоих случаях. Предпочитаю четко сказать женщине, чего я от нее хочу, чем забивать ей голову романтической ерундой.

Они дошли до ее дома, и Корделия сказала, пока непослушные пальцы орудовали ключом:

— Да, достаточно прямолинейно!

— Я же говорил вам, что в основе своей я все тот же, — ответил на это Гиль. — Обязанности, налагаемые парламентом или Морнингтон Холлом, не могут изменить моей сути, того, что я чувствую или не могу чувствовать.

На сердце Корделии навалилась свинцовая тяжесть отчаяния и безнадежности, и ничего нельзя было с этим поделать. Не того человека полюбила она, но что теперь исправишь? Она жаждала его обнимающих рук, его целующих губ, а он объяснял, что это для него — всего-навсего секс.

Он настоял на том, чтобы помочь ей отнести пакеты наверх в квартиру.

— Не носите вы больше такой тяжести, если не хотите, чтобы ваши руки стали, как у Кинг Конга, — посоветовал он, освобождаясь от ноши. — Будет жаль, ибо это разрушит гармоническое совершенство вашего тела.

Хорошо, что в полутьме прихожей не видно, как она покраснела. Глупо чувствовать себя юной школьницей из-за случайного комплимента. И как ужасно, что она не хочет его отпускать, не узнав, когда и где увидит его снова и будет ли еще говорить с ним наедине.

— Хотите кофе… или чего-то другого? — спросила она, застеснявшись.

— Все зависит от того, что вы подразумеваете под чем-то другим, — сказал он мягко. — Лучшим угощением для меня в вашем доме Корделия, могут быть наши с вами любовные игры. Так что, если это не входит в ваши намерения…

— Вы что, не умеете иначе общаться с женщиной? — в отчаянии прокричала она. — Вы что-нибудь слыхали о дружбе?

— Да, — уверил он ее. — Может, мы и могли бы стать друзьями, но прежде нам нужно побывать любовниками. Это чувство… Эта нужда, она всегда с нами. Пока мы не решили этой проблемы, я, оказываюсь рядом с вами, поглощен желанием. Либо так, либо никак.

Он не прикасался к ней, но его глаза схватили ее всю: от рыжих кудрей и порозовевшего лица до ног во всю их длину. Взгляд был так откровенен, как ласка, которую они оба в этот миг воображали, и Корделия чувствовала, что каждый нерв в ней был напряжен в предчувствии сладостной развязки.

Ведь так легко открыть дверь спальни и впустить его. Дать ему тело, которого он жаждет сейчас, и надеяться, что потом он полюбит ее за ее душу. Она была не так уж наивна и знала жизнь и знала, что такое и вправду бывает.

Только не верила она, что так будет с Гилем. Нет в ней тех сексуальных талантов, которые удержали бы его надолго. А уж теперь, когда он четко объяснил, что любовь ему неведома и чужда, с этой надеждой надо расстаться. Он сломает ее, и ей уже никогда не оправиться от этого.

— Тогда, к сожалению, никак, — она старалась, чтобы голос ее звучал беззаботно. — Не хочу секса ради секса.

— Да? — произнес он грозно и притянул ее к себе не грубо, но настойчиво. Склонив голову, он нашел местечко между ухом и подбородком и прижался к нему, лаская, а его рука расстегнула пуговицы жакета и скользнула к ее груди. Корделия задрожала, ее тело потянулось к нему. Она хотела прильнуть к нему каждой точкой своего тела и коснуться его тела повсюду и знала, что для нее это наслаждение будет всегдашним и нескончаемым, стоит им только начать.