– Бросьте вы к черту, Шиббл, не надо так шутить...

– Да я не шучу... Увижу в чащобе сельвы аче - грохну, освежую, продам вам свежую индейскую кожу, возьму недорого, полета всего лишь...

– Шиббл, зачем вы хотите казаться хуже, чем есть?

– Откуда вы знаете, какой я есть?
– тот пожал плечами и полез в подсумок за бутылкой; пил он из горлышка, помногу, отвратительно рыгал, каждый раз произнося при этом невнятное <пардон>.
– Если б вы знали, каков я на самом деле, вы бы вряд ли пошли со мной в сельву, мистер.

Штирлиц улыбнулся:

– Ну, в таком случае, если бы вы все знали про меня, тоже бы не порадовались.

– А может, я знаю?

– Хм, такого ответа я, честно говоря, не ждал.

– Так что, действительно хотите к курандейро?

– Да.

– Погадать?

– Нет, я в это не очень-то верю.

– Зря. Но про двадцать баков я вполне серьезно.

– А что вы так торгуетесь? Вы же знаете, что деньги у меня есть, здесь сельва, никто следов не найдет, шлепнете - и дело с концом.

– Вы мне сразу показались симпатичным, - заметил Шиббл.
– Хорошо думаете, с перспективой.

<Сейчас самое время с п р а ш и в а т ь, - подумал Штирлиц.
– Его можно оттолкнуть вопросами к той стене, опершись о которую придется отвечать правду. Меру приближения к ней я почувствую, при известных коррективах даже версия правды оказывается настоящей правдой; во всяком случае, мне надо понять, как себя вести, парень далеко не простой; когда идешь по нехоженой тропе в сельве, необходимо знать о проводнике чуть больше того, что знаю я, а я знаю лишь то, что его зовут Шибблом>.

– Откуда вы родом?
– спросил Штирлиц атакующе, таким тоном, который предполагал однозначный ответ.

– А какое ваше дело?
– Шиббл снова достал бутылку из подсумка. Ваше-то дело какое?

<Он англичанин, - подумал Штирлиц.
– Слава богу, хоть в этом я убедился. Немец поддался бы моему тону, назвал свой родной город или деревню; хотя - зависит от интеллекта. Бедный шофер Ганс, которого так любил Мюллер и так щедро отдал мне, чтобы парень следил за мной, и так спокойно приказал выпустить в него обойму из "парабеллума", на вопрос о том, где живет, начал описывать мельницу своего отца на развилке дорог возле Бранденбурга. Очень, кстати, поэтично описывал: и белые балки каркаса, на которых держался дом, и герань на подоконниках, помнил даже, на каком окне какого цвета, - ни в ком нет такой доверчивой поэтики, как в крестьянах, оторванных от земли. Парадоксально, но именно они хранят исступленную верность человеку, который оторвал их от деревенского дома и привел в каменный п о р я д о к города; действительно, этот Ганс был предан Мюллеру всецело, без какого-то внутреннего резерва, присущего осторожному - в привязанностях - горожанину>.

– Вы женаты?

– Опять-таки не ваше дело.

<Вот что значит островное воспитание, - подумал Штирлиц.
– Он отвечает только на такие вопросы, которые ему интересны или в чем-то выгодны; все остальное - его собственность, табу для посторонних>.

– Разговорчивый вы парень, - заметил Штирлиц.

– А чего болтать-то? Каждый ответ - оружие, которое можно обратить против ответившего. Вы-то сами женаты?

– Гражданским браком.

– А где родились?

– В Берне.

– В Германии, значит?

– Да разве Берн в Германии? Всегда был в Бельгии, - усмехнулся Штирлиц.

– Нет, и не в Бельгии, я знаю французский, у вас нет акцента, французы поют, когда говорят по-английски. Кто вы по профессии?

– Филолог.

– Значит, преподаватель?

– Филолог может быть и писателем, и журналистом, и переводчиком...

– Ну, а вы кто?

– Я же сказал - филолог. Вас интересует не образование, а профессия? Извольте - занимаюсь бизнесом, телефон, телеграф, средства связи.

– ИТТ?
– неожиданно для Штирлица спросил Шиббл.

Подумав мгновение, Штирлиц, тем не менее, ответил:

– Именно.

– Ваши ребята здесь лихо работают. Их должны вот-вот национализировать. Перон - крутой парень, а все равно роют землю копытами... Даже Игуасу связали с Европой, я раз в два месяца звоню домой, в Лондон... Я родился в Лондоне, там у меня мама...

– Я ценю ваше доверие, - сказал Штирлиц.
– И обещаю никогда не оборачивать этот ответ против вас, как вы того боялись.

– Я боялся?
– Шиббл обернулся, и по его скуластому, небритому лицу пробежала какая-то странная улыбка.
– Я боялся только одного человека в жизни - отца. С тех пор, как он умер, я никого не боюсь. К сожалению.

– Почему <к сожалению>?

– Потому что человек не вправе жить без страха, мистер. Страх - это путь к дисциплине, а она, в свою очередь, гарантирует людей от всемирного хаоса. Я поддерживал сэра Освальда Мосли, к вашему сведению. Надеялся, что он наведет порядок на острове. Очень надеялся. Но или англичане его не приняли, или, может, он не смог донести до них свою идею вразумительно. Вот я и уехал сюда из нашего бардака и рад этому безмерно. Людьми я брезгую, а сельвы побаиваюсь, поэтому, наверное, и не спился: пьяные здесь погибают, тут можно жить только трезвому; смерть в сельве - очень страшная штука, мистер, воочию понимаешь, что такое безысходность... Знаете, что это такое?