Он выжимал из мотора всю его мощь, он хотел давить этих гадов, сбивать их, ощущая тупые удары о человеческие тела, нет, это не человеческие тела, разве люди могут творить таксе, что они творили с несчастными в том лагере, это звери, которых надо уничтожать, как чумных крыс...

Он не сразу понял, что ранен, он кричал что-то, оскалившись, и стрелял, пока были патроны в обойме, потом бросил легонькую машину в кювет - проходимость отличная, где угодно пролезет, - и погнался за ч е р н ы м, который поднялся на ноги, потому что <Виллис> несся прямо на него; он догнал его, ударил сзади бампером, услышал хруст или ему показалось, что он услышал этот сладостный, ожидаемый им звук; развернул машину и погнался за вторым, но тут его что-то толкнуло в плечо, а потом рвуще укусило в шею, и он, ткнувшись враз закровавившимся лицом в руль мчавшегося по полю <Виллиса>, перестал что-либо чувствовать и воспринимать.

Пришел в себя он только через неделю, когда ч е р н ы й, похожий на того, за кем он гнался по полю, сбросил его с койки: именно в эти недели начался немецкий прорыв в Арденнах, немцы захватили госпиталь; всех, кто мог ходить, угнали в лагерь; тяжело раненных стащили в одну комнату, оставили врача: <Можете делать с ними, что хотите>. Потом пришел ч е р н ы й с серебряными нашивками и сказал, что доктор - <фюрфлюхте юде>, его расстреляли в комнате, даже во двор не вывели.

Джек, конечно, умер бы> но англичане их отбили; он тогда снова отключился, много дней был на грани смерти; когда оклемался, получил медаль; отправили в Париж, в большой госпиталь. Там он встретил победу, оттуда вернулся домой и, пожив на ферме у матери (Массачусетс, Грэмингэм, по дороге на Ривер-плэйс), поехал в Вашингтон и обратился в газету <Патриот>:

– Я знаю, что такое наци, я хочу бороться против них, иначе я сойду с ума... С ними чикаются в Нюрнберге, разбирают улики, а их надо рвать на части сахарными щипцами.

Разговор получился дружеский, добрый; в комнату, где сидел Джек Эр, набилась вся редакция, слушали его бесхитростный рассказ затаенно; под рубрикой <Наши гости> дали небольшую информацию о посещении газеты <самым молодым ветераном Америки> с хорошей фотографией; предложили написать цикл статей о злодеяниях наци; промучился месяц - ничего не получилось, не мог выразить то, что чувствовал; запил.

Вот тогда-то на ферму матери позвонил человек, отрекомендовавшийся старым приятелем отца: <Я Серж Прауэлл, вы меня должны помнить; я жил рядом с вами в Канзас-сити; Джеком очень заинтересовались в Вашингтоне, пусть позвонит, запишите номер...>

Через семь дней после того, как он позвонил, из Вашингтона прислали письмо - на бланке ФБР - с приглашением приехать для разговора.

...Чиновник, который принял его (отрекомендовался Уильямом Подбельски, лет пятидесяти, очень доброе лицо и огромные, надежные руки), ткнул пальцем в заметку, опубликованную в <Пэтриот>:

– Неужели вы и вправду смогли бы рвать нацистов щипцами?

– Смог бы. С радостью.

– Это вы сейчас говорите. А вот если бы вам дали щипцы, привели человека - такого же, как и вы, во плоти, - и сказали: <Рви>, - вы бы не смогли, Джек. Вы американец, христианин, вы бы не смогли.

– Вы воевали?
– спросил Джек Эр.

– В Европе - нет. Я воевал против наци здесь. А это была тоже довольно трудная война.

– Но вы не воевали в Европе?

– В Европе я не воевал, что правда, то правда.

– Тогда не говорите мне, что я мог бы, а что нет. Словом, у вас есть для меня т а к а я работа?

– Т а к о й - нет и не будет, Джек. Мы - конституционная страна, нравится вам это или нет. А вот посмотреть ваши документы, если вы их оставите, мы с радостью посмотрим. И заполните анкету, проверка у нас довольно серьезная.

Эр заполнил анкету, оставил документы и поднялся.

– Погодите, Джек, - остановил его Подбельски.
– Я бы хотел еще чуток поговорить с вами...

– О чем?

– О жизни. О вас. О том, что вы любите, а что ненавидите... Есть время?

Джек опустился на стул и ответил:

– Сколько угодно...

– Вам нравятся фильмы про борьбу наших сыщиков против чикагской мафии?

– Смотреть можно... Вообще-то довольно толково, ничего...

– Если в кармане <ничего>– тогда совсем плохо, - усмехнулся Подбельски.
– Про кино - а это вид искусства - такого рода ответ меня не удовлетворяет. Нравится или нет?

– Кое-что нравится.

– Что значит <кое-что>? Объясните.

– Съемки хорошие, погони... Музыка бывает неплохая.

– А люди? Работники ФБР?

– Они ж картонные.

– Это как понять?

– Вырезаны из картона. Заранее известно, что самого доброго убьют, а плохой исправится.

– Но что-то вам в них все-таки нравилось? Что именно?

– Не знаю... Крепкие они... Но так с самого начала задано. Неинтересно, потому что знаешь, как дальше будет. На бейсболе никогда неизвестно, кто выиграет, поэтому людей и полно на стадионах... Всегда интересно, когда не знаешь, кто победит, а в фильмах сразу ясно, что вы победите, только обязательно одного из ваших ранят или убьют. Но меня бандиты не интересуют... Среди них есть хорошие люди, я в Бронксе встречал симпатичных бандитов...