– Хорошо, попрошу. Что еще нужно к этому зелью?

– Жареные сардины, но это, как я понимаю, невозможно.

Штирлиц поднялся, пошел в г о л о в у самолета; там, за загородкой, сделанной из тонкой фанеры, облицованной пленками с картинками испанских городов, сидели два стюарда; здесь же был небольшой рефрижератор для бутылок и полки, в которых хранились бутерброды, взятые на борт во время часовой стоянки в Лиссабоне.

– Мой сосед отчего-то убежден, - сказал Штирлиц, - что у вас есть соленый миндаль...

– Вот уж чего нет, того нет, - ответил стюард, что подходил к Штирлицу, - очень сожалею, сеньор.

– Значит, и сардинок нет?

– Сардинки есть! Мы получили ящик сардинок, могу предложить вам банку.

– Это в масле?

– Да, конечно! А какие же еще?

– Мой сосед сказал, что в Лиссабоне подают жареные...

– Ах, это к <виньу верди>?
– поинтересовался второй стюард.
– Нет, таких у нас, конечно, нет, это только в Португалии, они действительно делают по здешнему рецепту, на углях, объедение, что за рыбка!

– Но высокие бокалы у вас есть?

– Это - да, - кивнул стюард.
– Говорят, скоро станут делать первые классы в аэропланах такого типа, тогда наверняка будем возить и соленый миндаль. Я начну торговать вашим интересом, сеньор, мне за это наверняка уплатят премию, у нас платят премии за рациональные идеи.

– Валяйте, - согласился Штирлиц, - торгуйте рациональной идеей, но только мне сдается, что <идея> и <рационализм> не очень-то сочетаются, хотя по смыслу весьма близки.

Когда Штирлиц вышел из-за перегородки, Ригельта на месте не было, а в хвосте самолета тревожно горела красная лампочка. <Зачем человек, вошедший в туалет, должен пугать пассажиров?
– усмехнулся Штирлиц, просто-напросто объявляется ко всеобщему сведению: "Внимание, человек в сортире!" Тоже, кстати, вполне "рациональная идея", можно продать этому парню: пусть уберут красную лампочку; все резкое, будь то движение, цвет или рев мотора, отпугивает пассажира, в следующий раз поплывет на пароходе>.

Штирлиц сел в кресло и понял, отчего Ригельт так стремительно убежал в туалет: кресла были забрызганы вином. <Еще хорошо, что впереди никто не сидел, а будь там дама с перманентом, - почему-то представил себе Штирлиц, - а ее в Рио ждет любимый, а она выйдет к нему со склеенными волосами! А почему я решил, что вино сладкое, - подумал он.
– Потому что оно шипучее, если Ригельт так все обрызгал; ох уж мне эти "утонченные" адъютанты! А где бутылка? Не понес же он ее с собой в туалет?>

Бутылку - вина в ней осталось всего ничего, на донышке, - Ригельт сунул в карман, сделанный на чехле кресла. Вино пахло сыростью и молодым виноградом. И правда - океанский запах.

– Что значит желание угодить собрату, - сказал Ригельт, вернувшись на свое место. Вид его был весьма комичен: брюки были залиты вином и левый лацкан пиджака тоже был мокрым.
– Но и вы хороши... Я думал, вы мигом обернетесь, снял проволочки, держал пробку, как мог, но ведь Португалия страна пробки, они ее не жалеют, она стреляет у них как петарда... Пробуйте вино, мне можете не оставлять, ради вас старался...

...Штирлиц никак не мог проснуться, хотя понимал уже, что он летит в самолете, что рядом с ним сидит Ригельт, а за плечо его трясет стюард наверняка что-то случилось.

Он спружинился, широко открыл глаза и сразу зажмурился: ослепительное солнце пронизывало салон, пыль в его лучах казалась фрагментом декорации какого-то балета; действительно, маленькие пылинки плавно, словно под музыку, перемещались в воздухе. <Они меня усыпляют, - подумал Штирлиц, будто какие щелкунчики; единственный балет, который мне удалось посмотреть с папой, там было какое-то действие, когда все засы...>

– Сеньор, - стюард снова потряс его за плечо, - вам надо заполнить пограничную анкету, мы подлетаем к Рио-де-Жанейро...

Штирлиц заставил себя подняться с кресла. Ригельта рядом не было, спал возле запасного выхода: <лишен страха>, чудо что за адъютант у Скорцени, с таким не пропадешь!

– Давайте вашу анкету, - сказал Штирлиц и потер лицо пальцами. Сейчас мы ее одолеем, голубушку.

– Вы знаете португальский?

– Нет. А зачем мне это?

– Вопросы напечатаны на португальском, сеньор, я переведу...

– Так ведь он похож на испанский... Разберусь, - улыбнулся Штирлиц. Он полез в карман, за паспортом... В левом кармане паспорта не было, хотя он был убежден, что положил его с билетом именно туда; не оказалось паспорта и в правом кармане.

<"Виньу верди" - понял он сразу же, - Ригельт специально открыл бутылку без меня, ай да Ригельт, ну, молодец, ай да адъютант Скорцени, как же он меня работнул, а?! И ведь в туалет его не потащишь! Ну, а что произойдет, если я все же затащу его в туалет? Да нет, у меня на это не хватит сил, он здоров, как бык. Да и наверняка он сжег мой паспорт в туалете, когда усыпил меня. Он не случайно в этом самолете, теперь это ясно. Я не мог себе представить игру, но игра идет. Участвует в ней Роумэн? Нет. А кто иной мог так быстро связаться с Лиссабоном? Ну, вопрос быстроты и надежности связи - это компромисс с самим собой, с моей верой в Роумэна. Если операция планировалась, то он вполне мог организовать весь этот спектакль с его похищенной девушкой заранее, за две или три недели до того, как я п о д д а л с я ему... Хорошо, а если все же нет? Зачем ты играешь с собой?
– спросил себя Штирлиц.
– Я играю с собой потому, ответил он себе, - что рухнула моя надежда: без паспорта никто меня не выпустит с аэродрома в Рио. И в Буэнос-Айресе меня не выпустят, если только я не обращусь к Ригельту за помощью. Все ясно, как божий день: я должен обратиться к нему, в этом смысл их комбинации. Их? Чьей же? Стоп, сказал он себе, - я не зря пытался отвести Роумэна от этой комбинации. Я имел к этому какие-то основания. Какие же? Не знаю. Но я чувствую, что я не просто так отводил его, не из-за того, что он мне стал симпатичен. Нет. Нет, - повторил он, - не только поэтому. Видимо, я споткнулся на другом. Ну, а на чем? Видимо, на том, - ответил он себе, - что Ригельт ответил: "Я работаю в ИТТ"... Он очень не хотел мне этого говорить, но я знаю, как заставлять их говорить правду, я их всех и г р а ю в себе, поэтому у меня получается с ними. Он не должен был говорить мне этого, но он не был готов к моему прямому вопросу и поэтому ответил правду, ибо боялся, что маленькой ложью, к которой он не успел приладиться, сорвет то дело, ради которого его отправили в этот самолет. Я нужен ИТТ. То есть Кемпу. А за Кемпом стоят немцы. Но кто меня убедит в том, что за теми немцами, которым я нужен, не стоит служба Роумэна?>