Штирлиц усмехнулся, покачал головой. <Будь все трижды неладно, сказал он себе, - противно жить, когда знаешь, от какой болезни помрешь и в каком возрасте...>

– Там дует еще хуже, Викель. Я бы сразу вас пригласил к себе, в хвост, но там еще сильнее дует, я поэтому отсел на второе кресло, да и потом, если запасной выход ненароком откроется, нас высосет, как в трубу, а здесь мы надежно прикрыты теми, кто первыми будет волочить по проходу...

– Ну вас к черту, Штир... Браун, от того, что вы говорите, отдает садизмом.

– Прошли одну школу, - усмехнулся Штирлиц, - чему ж удивляться? Вы где работаете?

– Я?
– Ригельт не ждал такого прямого вопроса; это только янки назойливо представляются: <Я - Джим Смит из Чикаго, владею обувным магазином, женат на молоканше и имею трех детей>; все-таки немец значительно более тактичен, а любой прямой вопрос, обращенный к малознакомому человеку, в определенной мере некорректен.
– Я служу в компании.

– В какой?
– так же сухо осведомился Штирлиц.

– В...В ИТТ, - ответил Ригельт, невольно поддаваясь манере Штирлица ставить вопросы и досадуя на себя, что он не предусмотрел возможности такого оборота разговора. Впрочем, он не мог себе этого представить, потому что авторитарность нацизма предполагала всепозволенность лишь после соответствующего приказа начальника; тогда ответа было необходимо добиться любым путем; в обычной же жизни, вне стен рабочего кабинета, люди как раз и находили отдушину в том, чтобы не ставить однозначных вопросов, - страх сделался нормой жизни; именно ответ таил в себе особый страх; вдруг что не так скажешь, - поэтому беседы велись по к а с а т е л ь н о й, были осторожны и оттого лишь казались к о р р е к т н ы м и.

– Да? Любопытно, - заметил Штирлиц.
– Чем занимаетесь? Насколько я понимаю, эта контора работает в сфере связи. Вы же не инженер, нет?

– Я филолог.

– Ах, вы филолог... Знаете португальский?

– Выучил. Но в основном я имел дело с английским. Вы же помните.

– Я не помню. Иначе бы не спрашивал.

– А вы где работаете?
– преодолевая какой-то внутренний страх, спросил Ригельт.
– В какой сфере?

– Во многих, - отрезал Штирлиц.
– На меня навалили столько дел... Кого из наших видели?

– Полагаете, я стану отвечать на такой вопрос?
– с испугавшей его самого резкостью спросил Ригельт.
– Мы же не виделись два года, а за это время много воды утекло и люди поменялись. Вон, вы тогда были юношей, а сделались стариком... Выходите в Рио?

– Вместе выйдем, дружище, выйдем вместе, куда мы друг без друга? Одно слово - б р а т с т в о... Ладно, пойду к себе спать...

– Знаете, я все же пойду с вами... Я укутаюсь пледом и сяду возле иллюминатора, что-то мне не хочется лететь одному.

– Попросите снотворного. Здесь дают снотворное. И проснетесь, когда взойдет солнце. Хоть мы и бежим от него, оно все же скоро догонит нас... И под крылом будет не безбрежный океан, а земля, все не так безнадежно... Никогда не садились на вынужденную?

– Нет. А вы?

– Дважды.

– Страшно?

– Нет. В последний момент, когда ясно, что пожар не затушить, и мотор весь в черном дыму, не страшно. Во-первых, это мгновения, доли минуты, а потом чувствуешь себя как спортсмен перед прыжком с трамплина: готовишься к спасению, придумываешь тысячу версий, тянешься к выходу, чтобы прыгнуть в самый последний момент - как раз перед тем, как самолет врежется в дом, гору или сосну... Столько напридумываешь, так перенапряжешься, что потом, когда летчики чудом усаживали машину на поле, тело болит, как после игры на чемпионате...

– По-прежнему играете в теннис?

– Начну... Последние месяцы я был не в форме...

Ригельт достал из портфеля бутылку:

– Пробовали? Это <виньу верди>; мой портье не произносит <в>; вместо <вино> говорит <бино>, вместо <верди>– <берди>, смешной старик. Разопьем? Чудо что за напиток...

– Спасибо, не хочу.

– Как знаете. Но я вам оставлю глоток. В самом деле не пробовали?

– По-моему, нет.

– Его подают к жареным сардинкам, очень распространено в Лиссабоне...

– Каплю попробую.

Ригельт сокрушенно вздохнул:

– Салфетка нужна, оно шипучее, обрызгает...

– Платок не подойдет?

– И это вы предлагаете адъютанту Скорцени?! Он бы меня публично унизил за такое предложение. Вы не представляете себе, как он утончен, когда речь идет о застолье... Впрочем, не только о нем одном... Послушайте, Браун, попросите у стюарда салфетку, два высоких фужера и, если есть, соленый миндаль...

– Соленый миндаль не обещаю.

– А вот и не убежден, что вы правы. На таких самолетах вполне могут быть деликатесы, они же не зря делают посадку в Лиссабоне, загружают любопытную пищу, что вы хотите - жители океанского побережья...