– Видимо, ваша литература стоит перед важнейшей задачей: понять новую суть в р е м е н и, - заметил Штирлиц.
– За последние двадцать лет гений науки в з о р в а л изнутри понятие о времени и пространстве... В Европе и Штатах это поняли уже... У вас еще, видимо, предстоит понять. Это вызовет ломку укоренившихся представлений о литературе.

– Заметьте, первая реакция почти на все великие романы мелкорослых критиков определялась однозначно: <Какой это роман, пародия на литературу!>– дон Хосе вздохнул.
– Мир еще до сих пор живет под г н е т о м Золя, который говорил, что писатель должен погрузиться в маленький район, раствориться в нем, понять его, а уж потом живописать то, что стало для него самого бытом... А ведь это дезориентирует литератора: посетив народный праздник, он описывает д е й с т в и е, но не задумывается над внутренними причинами, то есть проходит мимо истинной традиции...

– Верно, - согласился Штирлиц.

– Вы читали роман гватемальца Мигеля Анхела Астуриаса <Сеньор президент>, че?

– Нет. Когда он вышел?

– Только что... Сюда его не очень-то ввозят, есть некоторое сходство между президентами - нашим и литературным. Это - динамит под нынешние устои Латинской Америки, че, это страшнее любого лозунга, потому что это правда, причем написанная с захватывающим интересом. А про Хорхе Амаду слыхали? Бразилец... Почитайте его <Страну карнавала> или <Мертвое море>! Это же призыв к борьбе... Вы спрашивали меня о журналистах, которые могут писать по-настоящему... Где-то в Буэнос-Айресе работает Хуан Карлос Онетти, он эмигрировал из Уругвая, там его гоняли за роман <Бездна>... Если попадете в столицу, обязательно повстречайтесь с ним, он - кладезь знаний и чувств, совершенно поразительный мастер.

– И никто из журналистов такого класса, как он, не занимался вопросом немецкой иммиграции в Латинскую Америку?

– Наших писателей больше занимают проблема индейско-креольского синтеза и вторжение янки... Правды ради надо отметить, что немцы вели себя здесь значительно тише <гринго>, че. Не сердитесь за <гринго>, это у нас в крови, - помните Джека Лондона, его <Мексиканца>? Это же он канонизировал кличку <гринго>, до него такого понятия не существовало в литературе... Лишнее доказательство того, что книга - главный свидетель прогресса...

Штирлиц кивнул, задумчиво спросил:

– Кто может иметь информацию о немцах в Кордове?

– Хм... Зачем вам это, че?

– Зачем?
– переспросил Штирлиц.
– Да как вам ответить... Наверное, затем, что я воевал с наци... Довольно трудно и долго...

– Хотите писать книгу?

– Не знаю... Сначала хочу собрать материалы, а там видно будет.

– У вас есть печатные труды?

– Пока - нет.

– Готовите?

– Обдумываю...

– С кого хотите начать? С тех, кто был за Гитлера? Или с противников?

– Тот, кто был за Гитлера, за него стоит и поныне, только молчит, дон Хосе. Гитлеризм - въедливая зараза... Примат национального, вседозволенность во имя торжества этого постулата, пьяное ощущение собственной исключительности... Щекочет нервы, слабым дает силу, бездарным - надежду на самовыявление.

– А вот я иногда думаю, дон Максимо: отчего мир столь часто оказывается зависим от бездарей?! Если у какого экономиста, историка, художника или поэта не ладится д е л о, так он рвется в политику... Первым это понял Цицерон. Надежнее всего остаться в памяти человечества, если будешь произносить речь в сенате, а не в суде: больше слушателей, да и каждое слово записывается десятками секретарей...

– Да, это так.

– Значит, вас интересуют немцы... Что ж... Попробуйте побеседовать с профессором Хорстом Зуле, че, он сбежал сюда от Гитлера... В сорок четвертом его квартиру подожгли молодые наци, с тех пор он редко выходит из дома, не преподает в университете, дает приватные уроки немецкого языка и истории - только аргентинцам. Он пытался разоблачать наци, знает немало, начните, пожалуй, с него... Но после того пожара он испугался, очень испугался, поимейте это в виду... Ну, а тот документ, который вы мне принесли из библиотеки, принадлежит перу моего доброго знакомца профессора Гунмана. Нацист он или нет, не знаю, но то, что компетентен в сборе фактов, - это бесспорно, могу написать рекомендательное письмо...

Хорст Зуле был мал ростом (метр шестьдесят от силы), приволакивал левую ногу (она была у него высохшая), - ступни до того крошечные, что носил детские сандалии.

Зуле не сразу открыл дверь; она была на цепочке из нержавеющей стали; долго расспрашивал, откуда приехал дон Максимо, дважды спросил, отчего дон Хосе не написал хотя бы несколько слов на визитной карточке, потом, наконец, смилостивился и пригласил Штирлица в маленькую квартирку на последнем этаже в доме на набережной пересохшей реки.

От пола и до потолка комната была заставлена стеллажами (самодельные, дерево плохо простругано, но довольно тщательно выкрашено масляной краской); стеллажи стояли и в коридоре; даже на кухне одна стена была отдана книгам и папкам с документами.

<Наверное, и в туалете у него лежат папки с вырезками, - подумал Штирлиц, - скорее всего вырезки из нацистской прессы; доктор, судя по всему, относится к типу людей, которые таят ненависть в себе, опасаясь ее выплеснуть; правду говорят лишь в кругах близких, да и то втихомолку, для собственного удовлетворения, получая высшее наслаждение от того, что познали истину; впрочем, они вполне искренне ненавидят ложь и варварство, честны перед собой, а кругом пусть все идет так, как идет: "плетью обуха не перешибешь" >.