– Здесь неподалеку живет поляк, дон Эухенио Запаньский, вполне милый человек...

– Кто по профессии?

– Ассенизатор. Прибыльное дело, в дерьме он открыл золотое дно... Где учили немецкий?

– В Берлинском университете.

– Очень престижно. Кстати, университет в Кордове тоже был открыт в семнадцатом веке, великолепная библиотека, удивительный архив, совершенно не проработанный. Там есть целая подборка: <Немцы в Аргентине>, однако никому ни до чего нет дела, только бизнес, вернее, его зыбкая тень, погоня за иллюзией. Женаты?

– Нет.

– И никогда не были?

– Нет.

– Значит, как и я, лишены счастья отцовства, че?

– Да, - чуть поколебавшись, ответил Штирлиц.
– Лишен.

– Но у вас были дети? Просто вы их мало видели?

– Вы меня верно поняли.

– Вам неприятно об этом говорить, дон Макс?

– Горько.

– Сколько вам лет?

– Сорок шесть, дон Хосе.

– Выглядите значительно старше.

– Зато умру здоровым.

– Постучите по дереву, че.

Штирлиц прикоснулся к старинному столу, побарабанил по нему пальцами:

– Ничто так легко не угадывается, как возраст дерева.

– Возраст моды, - поправил профессор.
– Дерево старше моды. Этот стол начала девятнадцатого века, но дерево, я полагаю, вылеживалось лет двадцать, лучшая чилийская порода... Кстати, искусство мебельного производства здесь налаживали швейцарские и немецкие иммигранты... В Кордове живет дон Клаус Манрат, потомок первых иммигрантов из Швабии, лучший краснодеревщик континента...

Штирлиц кивнул, поинтересовался:

– Вы что предпочитаете в компаньоне: слушателя или развлекателя?

– Конечно, слушателя, - улыбнулся, наконец, Оренья.
– Где вы встречали старика, лишенного лихорадочного желания научить человечество уму-разуму? Сколько сможете платить за комнату?

– Я бы не сказал, что я состоятельный <гринго>, - ответил Штирлиц. Чем меньше, тем, конечно, лучше...

– Скажем, сто пятьдесят песо в месяц? Это вас устроит? Еду будем готовить попеременно, через день. Рыба крайне дорога, не обещаю, а мясо у нас самое дешевое в мире, на доллар можно купить килограмм, всего в два раза дороже батона. Мясо, зелень, хлеб и вино. Устраивает, дон Макс?

– Еще как, дон Хосе!

– Идите осматривайте свою комнату, полагаю, она вам понравится. Но прекраснее всего мое патио, здесь так прекрасно под солнцем, тишина и пахнет спелым виноградом - даже весной. Если вас станут убеждать, что виноград не имеет запаха, - не верьте, чушь и нежелание видеть окрест себя прекрасное.

– Запах ощущают, профессор.

– Неверно. Ассоциативно вы видите громадную, светящуюся изнутри желто-зеленую гроздь, угадывая на плодах капли дождя, они подобны следам от слез на щеках загорелого карапуза, потерявшего мячик...

– Как вы прекрасно сказали... Это строка из хорошей поэзии...

– О, че, если б я обладал поэтическим даром! Каждый латиноамериканец считает себя поэтом, и это главное заблуждение наших народов. Поэзия удел избранников, сладостная трагедия индивида.

– Я обязательно должен зарегистрироваться в полиции?
– спросил Штирлиц.

– Зачем?
– профессор пожал плечами.
– Если вы не контрабандист, живите себе на здоровье, нет большей гнусности, чем общение с людьми в мундирах...

Назавтра Штирлиц отправился в библиотеку университета, передал хранителю архива дону Эрнандесу записку от профессора Оренья, получил запыленные папки с документами, посвященными немцам в Аргентине, и погрузился, наконец, в свое привычное, давно, впрочем, забытое состояние: прикосновение к листам бумаги, испещренным словами, таящими в себе правду и ложь - одновременно, ибо в каждом факте сосуществует истина и фантазия, расхожее мнение и свидетельство очевидца.

В документации, подобранной, как показалось Штирлицу, весьма квалифицированно, утверждалось - со ссылкой на секретные архивы португальского двора, - что в команде Магеллана было много немцев, среди которых выделялись Ганс Варгу (в корабельном журнале его называли <мастер Ансе>; был командиром артиллерии на шхуне <Консепсьон>) и помощник капитана на <Виктории> Йорг. В сноске, написанной готикой, не подтвержденной ссылкой на источники, подчеркивалось, что именно немец и воскликнул ту знаменитую фразу, которая определила открытие Нового Света: <Монте виде!>– что значит: <Вижу гору!> Отсюда - <Монтевидео>, столица Уругвая; обозначено немцем, им сюда и дорога!

Особенно много страниц - в связи с экспедициями в Южную Америку было уделено перечислению блюд в аристократическом дворе Нюрнберга: <Впервые в Европе именно здесь в середине шестнадцатого века (1519-1525 годы) мы находим первое упоминание об американском "перце", "форели с шафраном", "южных пряностях". Уже с конца пятнадцатого века немецкие купцы из Равенсбурга Фуггер и Вельсер начали широкие торговые связи с Испанией и Португалией. Якоб Фуггер вкладывал деньги в горные предприятия Тироля, Венгрии, снабжал золотыми монетами папскую курию; именно он финансировал избрание на императорский трон Карла Пятого (это стоило ему семь миллионов золотых франков), именно он первым в Европе, утверждалось в документе, начал последовательную южноамериканскую экономическую политику, именно ему принадлежит концепция к о л о н и а л ь н о й торговли со вновь открытым континентом.