– Дон Хорст, я хотел бы...

– Не надо <дон>, - оборвал Зуле.
– Просто <доктор>, не терплю выспренности...

– Простите, пожалуйста, доктор. Но дон Хосе сказал, что вы всегда высоко чтили традиции той страны, куда вам пришлось уехать с родины. <Дон>– это традиция.

– Что он еще вам рассказал обо мне?

– Еще он рассказал, что молодые наци разгромили ваш дом и сожгли библиотеку.

Зуле усмехнулся:

– Именно поэтому я и забрался на последний этаж.

– Не считайте это оптимальным вариантом. Если у вас остались враги, если здешние наци еще могут кусаться, к вам вполне можно забраться через чердак.

По тому, как глаза Зуле непроизвольно взметнулись к потолку, Штирлиц понял, что такую возможность доктор не очень-то допускал. <Надо закрепить, - подумал Штирлиц, - я должен стать ему нужным, такие люди ценят практическую сметку>.

– Мы можем осмотреть чердак вместе с вами, - предложил Штирлиц. Если, конечно, у вас есть ключ и фонарик.

– Ключ не нужен, там всегда отворена дверка, а фонаря я не держу.

– Свечу?

– Незачем смотреть, - тихо ответил доктор Зуле, - потолок тоненький, когда хозяин проверяет состояние водопроводных баков, мне кажется, что он может провалиться...

– Решетки на окна не хотите укрепить?

– Увольте. Я жил в стране, где решетки были повсюду, не только на окнах... За год Германию удалось обнести громадной, незримой решеткой, а еще через год решеткой - вполне эластичной, незаметной с первого взгляда опутали каждого немца... В конце концов, будь что будет, да и потом я практически не выхожу из дома, а мой сосед - прекрасный человек, шофер на грузовике, очень сильный и добрый... Да и потом наци теперь поджали хвосты, не посмеют...

– Они убеждены, что после разгрома вашей прежней квартиры все материалы, представлявшие для них какую-то опасность, уничтожены?

– А почему вы, собственно, думаете, что у меня есть такие материалы?

– Так считает дон Хосе.

– Сколько времени вы у него живете?

– Порядочно, - солгал Штирлиц.
– Я занимаюсь проблемой нацизма. Не только в Германии, но и в Испании, Австрии, здесь, на юге нашего континента.

– Вы американец?

– Канадец.

– Воевали?

– Да. Именно поэтому и занимаюсь этой темой.

– Можно почитать ваши труды?

– Нельзя. Их нет. Я занимаюсь этой проблемой для того, чтобы подбросить работу нюрнбергским судьям... А поскольку, как и вы, я убежден, что нацизм не уничтожен, а затаился, чтобы восстать из пепла, свою работу целесообразнее держать вот здесь, - Штирлиц постучал себя по лбу, - чем хранить дома.

– Если они узнают об этом, ваша жизнь будет ежедневно и ежечасно подвержена опасности.

– Но ваша ведь не подвергается - после пожара?

– Потому что я после этого капитулировал. Они знали, что делали. Каждый приехавший из рейха напуган, до конца дней своих напуган, и ничто его не спасет от самой заразной и въедливой бациллы - страха.

– Вы не могли бы ответить на ряд моих вопросов, доктор Зуле?

– Нет.

– Вы даже не хотите знать, какие вопросы меня интересуют?

– Я понял, что вас интересует. Вы делаете благородное дело. Вы и обязаны его делать: демократии виноваты, что Гитлер пришел к власти. Вам и карты в руки - смойте позор с тех, кто спокойно смотрел, как преступник рвался в рейхсканцелярию, хотя одного вашего демарша перед Гинденбургом хватило бы, чтобы остановить мерзавца.

– Согласен, - кивнул Штирлиц.
– Принимаю каждое ваше слово. Но и вы, немец, тоже виноваты в том, что Гитлер стал фактом политической жизни. Что вы, лично вы, сделали, чтобы он не стал канцлером? Бранили его в университетской столовой? Говорили друзьям, что карикатурный истерик мнит себя вторым Фридрихом? Или просто отмахивались: <Бред, такое невозможно, покричит и успокоится, мы слишком культурны, чтобы пустить его>? Что вы сделали, доктор?

– Я бранил его в университетской столовой, вы правы. А моя жена - она лежит в клинике, ей, слава богу, лучше - выступала против него на митингах и составляла прокламации... Она принадлежала к берлинской организации социал-демократов. Ну и что? Ах, как она честно и красиво выступала, д о н Максимо, как отважно! Ну и что?

– Вам неприятен мой приход? Вы поэтому так подчеркнуто презрительно назвали меня <доном>?

– Да, ваш приход мне отчего-то неприятен. И я не намерен этого скрывать.

– Вы не посмели бы так говорить, - Штирлиц даже набычился от внезапно охватившей его ярости, - если бы я не был тем, кто дрался с наци... Если бы я был здешним затаившимся г а д о м, вы бы покорно отвечали на мои вопросы, потому что прекрасно знаете - не ответь вы на то, что меня интересует, и я отправлю вас к праотцам! Или отравлю в клинике вашу жену!