– Отец!
– ужасается мать.
– Что ты мелешь?

– То, что слышишь, - ерзает он на стуле.
– Мы кто ему? Седьмая вода на киселе? Так нехай и к нам не касается.

– Тю, какой ты ненавистный. Хочь бы Федьки постеснялся.

– А мне перед сынами нечего стесняться. Нехай они нас стесняются.

– Глянь на него! Попала шлея под хвост. Да чем же они провинились перед нами? Вот он, Федя, всегда такой настырный, как заспорит. Его не переспоришь. Из-за вас и мне от него, черта скаженного, достается.

– Что же вы, папань, мать обижаете?

– Я не обижаю. Она сама себя давно обидела, - непримиримо ожесточается отец.

– Ага. Чи я враг себе... Как где выпьет, так и давай ко мне приставать, вас ругает на чем свет стоит. Сыновья ему не угодили. Выучили, мол, их на свою голову. Так, отец, подумай: чи им век при тебе жить? За хутор, как за бабскую юбку, держаться? Молодые по своему уму устроились, а ты живи по своему.

– Вот гадство, Федя!
– то ли жалуется, то ли злится отец.
– Никто меня тут не понимает. Ни одна живая душа.

– Сиди уж! Чего тебе надо? У нас теперь только птичьего молока нет, живи и радуйся. А он все ругается.

– Эх, мать, чудная ты.

– Да чудной все одно что дурной.

– Чудная!
– более спокойно, как бы извиняясь, вздыхает отец.
– Я не ругаюсь. Я думаю.

– Раньше надо было думать. На шофера после войны звали учиться отказался, теперь сиди, не вини никого.

– Ты ж боялась отпускать меня на курсы. Она, Федя, всю мне жизнь сгубила. Короткая у нее память.

– Ты сам не захотел ехать.

– Ну я, я. Будь по-твоему.

Мать постелила постель и легла: ей вставать до зари, доить и провожать в стадо корову, растапливать печь.

А мы с отцом еще сидели в большой комнате, переговаривались вполголоса, поплотнее прикрыв дверь в спальню.

– Отец, щепок на разжижку натесал?
– забеспокоилась мать.

– Натешу. Спи.

Он включил свет во двор, взял под лавкой топор, и мы вышли. Над нами из края в край тянулась по небу мглисто-белая полоса Млечного Пути. Мелкие звезды почти не светились, зато крупные, вызрев, горели ярко, не мигая. Отец отыскал сухое березовое полено и наколол щепок. Распрямил спину, послушал ночную тишину, изредка прерываемую отдаленным лаем собаки, посмотрел на крышу дома.

– Ты ничего не заметил?

Я поднял голову и, к моему стыду, впервые увидел, что крыша перекрыта новым железом, с желобками по краям, с округлыми водосточными трубами. На старой крыше ни желобов, ни труб не было, потому что железо, купленное нами на городском рынке в Микоян-Шахаре, оказалось бракованным. Едва его сгибали, оно ломалось, крошилось, как чугун. Я и сейчас помнил завмага, неопрятного, толстого, с небритым лицом, в грязном от мазута и ржавчины фартуке, в лоснящихся на коленях шароварах. Помнил косившие все время куда-то в бок полупьяные глаза, все его ухватки и даже то, как он старательно обхаживал отца, как нахваливал товар, сгибая и разгибая угол листа: "Первый сорт! Мягкое, как цинк.

Бери скорее и вези, пока другие не перехватили". Не подозревая, что завмаг дал ему на пробу лишь один "мягкий" лист, отец быстро сунул ему в руки деньги, вырученные от продажи коровы, и мы торопясь погрузили железо на машину. Дома к нам явились кровельщики и сказали, что отца надули. Еще не веря им, он сам кинулся проверять, сгибал и разгибал углы с остервенением, до сухого металлического хруста, несколько листов испортил и отшвырнул от себя прочь, как бы опомнился, присел на ржавую стопу и горестно опустил голову. Кое-как его успокоили: мол, крыть можно, но пластом, лист на лист, без швов и всяких узоров, без труб.

Крыша - венец всему дому. Веселая крыша - и дом веселый. Тогда же хорошего венца не получилось. Отец долго переживал, хотел поехать в Микоян-Шахар и вывести на чистую воду завмага, но что-то его удержало - не поехал. На людях виду не подавал, при случае хвалился железной крышей... Зато сейчас его давняя мечта сбылась: в свете Млечного Пути гордо, задиристо мерцали наверху матовым серебром петушиные хвосты, мерцали швы, кружева труб...

– Где ж у тебя были глаза?
– с некоторым разочарованием укорял меня отец.
– Ходил и до се не заметил...

Не-е, Федька, ты уже не хозяин. Отцовский дом стал забывать.

– Кое-что помню.

– Да что помнишь? Что помнишь? Или ты шутишь, надсмехаешься над отцом?

– Дом как новый. Хороший.

– Был хороший.
– Отец распахнул калитку и вышел в огород.
– Иди-ка сюда, полюбуйся, как светится - Что?

– Сам гляди...
– загадочно прошептал он и кивнул на дом соседа, Тихона Бузутова, сплошь залитый электрическим светом: круто, ледяным блеском отливала цинковая крыша, сияла остекленная веранда, сияли во дворе и две лампочки под белыми колпаками.
– Видал, как живет!