– Конечно, не трудно. Но принцип есть принцип, - твердым голосом, с убежденностью в своей правоте отрезал Матвей.
– Гуманист... Я знаю, что делаю.

– Вряд ли он придет к тебе завтра.

– Как миленький чуть свет прибежит.

– Ну, а если не прибежит?

– Его забота.
– Матвей пожал плечами.

– И тебе не жаль его?

– По-человечески?
– Матвей задумался.
– Скоро проводим его на пенсию. Так что...
– Он снова немного помедлил.
– Так что сам понимаешь! Хотя не скрою: жалко.

Я ведь тоже не сухарь и сознаю его обиду. Но все куда сложнее, чем тебе кажется. Тут отвлеченный гуманизм не поможет. Сядь вот сюда, - он показал на свое кресло, - всем нутром это почувствуешь.

– Старичка раньше времени списываешь. Он еще понадобится колхозу.

– Не перегибай палку, - Матвей провел рукою по волосам.
– Никто его не списывает. Но куда денешься от факта: через месяц уйдет Пантелей Макарович на пенсию, и поминай старика как звали. Да и дочку он выдал не за нашего... А нам работать, поднимать хозяйство. Поэтому главный упор я делаю на молодежь, специалистов, и в первую голову - на механизаторов. Он скосил глаза на часы и, все больше и больше возбуждаясь, принялся снова расхаживать по ковру.
– Ты ловишь меня на мелочах, но я, брат, знаю одно:-молодым строить комплекс, им же работать на нем. Поэтому, как говорят французы, вернемся к нашим баранам. Да, Федор Максимович! Комплекс... Это будет настоящая фабрика мяса и молока!

Вернулась Таня, расстелила на большом столе салфетку и поставила кастрюли с борщом и котлетами, чай в термосе, положила хлеб.

– Разлить?
– Она с выжиданием посмотрела на Босова.

– Спасибо, Танюша. Мы сами, - отчего-то краснея и без цели перебирая у себя бумаги, отозвался Босов.
– Ты свободна. Иди тоже пообедай.

– Может, вы составите нам компанию, осчастливите нас?
– предложил я Тане. Но она сделала лицо недоступно-строгим, ниточки ее темных бровей возмущенно взлетели кверху.

– Нет уж, я пойду. Приятного аппетита.

Чтобы удержать ее на минуту, я сказал:

– Вы, говорят, поступали в институт и, наверное, снова готовитесь к экзаменам?

Таня с подозрением и лукавством взглянула на Босова, как бы выражая ему свое неудовольствие, и буднично ответила мне:

– Я раздумала. Никуда не хочу. Мне и здесь нравится... с Матвеем Васильевичем.
– Последнее добавление она произнесла с каким-то внутренним вызовом и выразительно, прямо посмотрела на Босова.

После ее ухода он, смущенно отводя в сторону взор, вдруг обрушился на меня с наставлениями:

– Ты с нею, ради бога, не заигрывай. Глупо. Этот номер у тебя не пройдет.

– О, ты, кажется, к ней неравнодушен. Тогда извини, я заранее сдаюсь.

– Да при чем здесь я, - отнекивался Босов.
– Таня, она, понимаешь, чувствительная, серьезная девушка.

Блока, Есенина наизусть шпарит. Не очень-то с нею вольничай. Не пугай ее.

– Понял, Матвей, понял.

– Признайся, вы в городе немножко развинтились и просто не замечаете этого. А у нас не принято. Нехорошо...

Матвей открыл шкаф, вынул из него тарелки, половник, ложки и два стакана с оправленными чернью серебряными подстаканниками. Разливая борщ, объяснил:

– У нас в доме правления своя столовая. Работники конторы обедают в ней, а я не хожу: как-то, понимаешь, неловко. Вне очереди брать - вроде как выделяться среди других. Дожидаться очереди, попусту терять время тоже плохо. Так я нашел выход: Таня мне обеды носит.

Скажи, ведь придумано отлично?
– натянуто улыбнулся Босов.
– Столовую я открыл. В целях экономии времени. А то, бывало, пока дождешься с обеда своих работничков, рак на горе свистнет. Сейчас хорошо: перерыв кончился, все на местах.

Матвей уронил в кастрюлю половник, схватился за сердце и, побледнев, несколько секунд сидел без движения, как бы прислушиваясь к самому себе. Встряхнулся, достал из внутреннего кармана склянку с таблетками, кинул одну желтоватую горошину в рот и проглотил.

– Что-то барахлит мотор. Жмет. Адонис-бромом спасаюсь. Ну вот, отлегло, легче. Кстати, выпьешь рюмку коньяку?

– Давай.

Матвей отыскал в шкафу бутылку армянского, с пятью звездочками коньяку, наполнил им хрустальную рюмку и поднес мне:

– Пей на здоровье.

– А себе?

– Не могу. Врачи запрещают. Это я для гостей держу. На всякий пожарный.

Босов ел торопливо, по-солдатски и в продолжение всего обеда хмурился и больше отмалчивался, словно какая-то неотступная дума точила его сердце, но, когда мы допили чай и расселись немного отдохнуть на диване, он вдруг стал извиняться за свои недавние наставления, первым заговорил о Тане:

– Ты знаешь, чья она? Это же младшая сестренка Павла Кравца.

– Павла?! Отчаянного самопалыцика? Моряка?