Слова ирландского миссионера прозвучали в ушах Эфанды тревожным звоном колокола Сионского храма.

«Ну почему мы все такие разные и так глухи к бедам других?..» — вдруг подумала Эфанда, и лицо ее исказила страдальческая гримаса.

— Акниф, ты действительно веришь, что все наши предки когда-то были единым народом, говорили на одном языке, а затем стали строить высокую башню?

— Княгиня, — устало воскликнул Акинф, — мы все наказаны за свою гордость и самонадеянность! И Бог послал нам испытание в наказание за непослушание и неверие в его силу! И потом, Эфанда, борьба твоего Рюрика с германцами, та борьба, которая связана со столькими жертвами, могла бы давно закончиться… — горячо проговорил Акинф и робко дотронулся до плеча княгини.

— Но Рюрик не верит в это! — горько и отчаянно вскричала Эфанда и высвободила свое плечо.

— Он боится другого, твой Рюрик! — покачал головой Акинф.

— Боится? Чего? Нет того, чего бы боялся Рюрик, — гневно возразила Эфанда.

— Он боится, что будет не нужен рарогам-русичам, если вы примете христианство и перестанете воевать с германцами! Лотарий дал клятву, убеждающе глядя в глаза Эфанде, сказал Акинф, — что оставит вас в покое, если вы окреститесь! Помоги своему мужу, женщина! Спаси его и племя свое! горячо воскликнул ирландец и молитвенно сложил на груди руки.

Но Эфанда, вспомнив совсем недавнюю свою беседу с Рюриком и его горький смех в ответ на ее вопрос:

«А вдруг они правы в своей борьбе за душу твою?» — только покачала в ответ головой и прошептала:

— Вряд ли я смогу это сделать…

Акинф понял, что дальнейший разговор с княгиней бесполезен. Он повернулся к Бэрину, но все-таки скорее для женщины, чем для верховного жреца, сказал:

— Я закончу наш разговор словами Христа из Евангелия: «Смотри, чтобы нам, разлучившись, когда-нибудь не навлечь на себя великого осмеяния и еще большего вреда». И пусть не корит нас Рюрик за то, что он выходит в беспредельное море как ненагруженный корабль и не имеет понятия, с какими свирепыми волнами ему предстоит встретиться в этом море, которое именуется жизнь!

Несколько минут длилось молчание, и в эти минуты Акинф понял, что был услышан.

«Может быть, эти язычники, — вдруг хмуро подумал ирландец, — знают какие-то свои секреты в борьбе с тем мраком, который окружает нашу жизнь, умеют делать ее радостной и именно поэтому упорствуют? Я видел много языческих жрецов, и все они глубоко проникли в тайны природы… Бэрин верховный жрец племени, а он сам вот уже много лет постепенно внедряет идеи христианские в души соплеменников и не боится лишиться их уважения. Да не спугнет ли он стадо свое, коли уведомит их еще об одной истине?..»

Ирландский миссионер взглянул в задумчивое лицо Бэрина. Тот вздрогнул, разогнул спину и виновато попросил:

— Подождать надо, Акинф, пока Рюрик прозреет.

В поселении рарогов было неспокойно. Озадаченно шныряли по улицам параситы. Шептались и простые поселяне, и воины, а громче всех, как обычно, женщины. Друиды требовали собрать большой совет, но Рюрик еще не был готов к этому.

Все началось с его двора. Десятилетняя дочь Руцины и Рюрика вышла, как обычно, кормить своего любимца гусенка Серыша. Она принесла ему в глиняном черепке ячменной каши и уговаривала поесть. Гуси хорошо знали девочку, а так как были сыты, то не обращали на нее внимания. Старая нянька Вожанка, приставленная к Рюриковне с детства, была тут же.

Обычно такой спокойный гусенок вдруг вытянул свою длинную, тонкую шейку, которая уже начала покрываться пером, и вдруг так беспокойно закричал, что переполошил всю стаю. Грозно загоготал вожак, скосив свой красный глаз в сторону девочки. Внезапно огромная серая гусыня, широко раздвинув крылья, ринулась на маленькую княжну. Вожанка, бдительно охранявшая дочь рикса, закричала на гусыню и больно хлестнула ее длинным прутом. Гусыня, гогоча, заметалась по кормовой площадке. За ней и другие зашипели и закричали, все больше и больше входя в азарт. Девочка схватила няньку за руку и потянула ее к дому. Неожиданно гуси перестали их преследовать.

— Вожанка, смотри, — испуганно прошептала Рюриковна, — что это они делают?

Старая нянька в страхе остановилась.

— Что это с ними? — изумилась она, крепко прижав к себе дочь князя.

Гуси кружили по поляне, поднимая пыль. Гогот и шум их заразили даже дворовых собак, которые тоже подняли громкий лай и беготню. Внезапно вожак застыл в центре поляны, высоко подняв голову, будто обдумывал причину беспокойства стаи. Но вот он вытянул свою могучую шею в сторону восточного леса и надрывно загоготал. И тут же вся стая гусей вслед за вожаком, вы? строившись ровным полукругом, загоготала, вытянув шеи в ту сторону, что и вожак.

Из всех дверей огромного княжеского дома высыпали слуги. Казалось, проснулся не только дом князя. Казалось, проснулась вся земля Рарожского побережья и чего-то ждала. Руцина тоже выскочила на крыльцо и увидев, что Вожанка уже стоит с девочкой возле дверей, опустилась перед дочерью на колени, ощупывала ее тревожно руками и все повторяла:

— Тебя не обидели гуси? Ты не испугалась? И тут девочка громко и горько заплакала. Дагар смотрел на встревоженную Руцину и прижавшуюся к ней Рюриковну и не знал, чем помочь этим двум таким дорогим для него существам. Коснуться на людях Руцины он не решился. Нежно и бережно могучие руки знаменитого меченосца подхватили маленькую княжну и ласково прижали к груди. Руцина вспыхнула, но ничего не сказала. Ее глаза благодарно и смущенно смотрели на Дагара. Тот все понял и еще заботливее прижал девочку к себе.