Эфанда сжала руку брата, взывая молящим взором к терпению: «Не говорите никто и ничего. Он не сделает плохо, я это знаю».

Гости перехватили скрестившиеся взгляды брата в сестры и снова устремили свое внимание на князя.

Бэрин и Полгода не сводили друг с друга тревожных глаз.

Рюрик наконец поднял голову. Он встал. Вид у него был строгий и решительный.

— Мы прибудем к вам всею дружиной и всем народом племени моего, — глухо проговорил он и глянул: разгоряченным взглядом на Гостомыслова посла.

Домослав облегченно вздохнул.

Вадим сжал руки и убрал их со стола.

А князь рарогов с горечью продолжил, едва взглянув на своего верховного жреца:

— Те, кто живет в середине наших земель, останутся на месте. Германцы к ним вряд ли будут наведываться; пути к ним лежат через дрягвы. Покидая свои жилища, мы предадим их огню, и так будет положен конец нашей жизни в Рарожье. Жаль, что Камень Одина брать с собой нельзя… — Затем Рюрик перевел взгляд на Домослава и спросил: — Я слышал, что многие у вас молятся богу-человеку. Не будут ли они чинить козни нашим жрецам?

Словенские послы переглянулись и разом посмотрели на верховного жреца. Они надеялись прочесть в его взгляде интерес или хотя бы волнение, однако большие серые глаза Бэрина были только грустны.

— Ты прав, — тихо ответил за своих советников Домослав. — Но ведь и у вас есть те, кто верит в Иисуса Христа. Однако большинство наших людей поклоняется тем же богам, что и ваши.

Рюрик облегченно вздохнул, не поняв причины печали верховного жреца, и властно заявил:

— Вот и отлично! Бэрин, ты мне тоже там будешь нужен! — Он широко улыбнулся друиду солнца и, отпуская всех из-за стола, сказал: — Все остальное решим завтра…

В эту теплую, ясную осень 6370 года от сотворения мира [27] тесный бревнотканый Новгород бурлил, как никогда.

Второй день под предводительством именитого новгородского посадника Гостомысла заседал совет старейшин всех союзных финских и северных славянских племен: ильменских словен, кривичей, полочан, дреговичей, дулебов, чуди, веси и мери. Второй день из уст в уста передавали досужие новгородские сказители как слышанное и виденное, так и еще только задуманное, недосказанное да и втрое преувеличенное. И больше всего слухов приходилось на долю варягов-россов, что прибыли недавно из-за далекого моря Варяжского, да на своего посадника Гостомысла.

Гостомысл, шестидесятилетний боярин с проницательным взором умных серых глаз, высоким лбом, закрытым редкими седыми кудрями, крупным, властно очерченным ртом, мясистым, но аккуратным носом, с укладистой поседевшей бородой и раскрасневшимся от досады и жары лицом в который раз пытался утихомирить шумных старейшин:

— Думу! Думу о земле держати надо бы, а не о животах своех! — зло прокричал он, глядя на советников-старейшин страдальческим взглядом.

— Нет! Ты мне, Гостомысле, душу не мути, — прервал посадника старейшина кривичей, приземистый, широкоплечий, со скуластым лицом и зеленоватыми глазами пожилой человек по имени Лешко, и шумно встал со своего места. — Я что буде глаголити своему роду-племени? Теперь оне что же — никто? Теперь всеми делами ведают россы? Варязи — хозяева? — яростно спросил он и, переведя дух, грозно пояснил: — Да кривичи заманят меня в кирбы! [28] Оттуда ни одна русалка не вызволить меня на свет божий! Ты же ведаешь наши места! — Лешко со злобой глянул на гостей-варягов, на Гостомысла и так же шумно, как встал, уселся на свое место.

Советники засмеялись, а Гостомысл, распоясав от жары меховую перегибу [29] и вытерев потный лоб, хмуро ответил:

— Передай своим кривичам, Лешко, что от нападок норманнов, финнов и прочих соседей твои отважные соплеменники пусть сами ся сохраняють. И союзная казна нашего края не будет выделяти вам ни одной гривны для покупки оружия! Управляйтесь сами как можете? Сможете потопите всех пиратов во своих болотах — топите! — Посадник махнул на Лешко рукой и сердито отвернулся от него,

— А лягушки где квакать будут? — смеясь, спросил старейшина дреговичей Мстислав, сидящий крайним на правом конце беседы, занятой советниками.

Лешко круто развернулся вправо, в сторону Мстислава, отчего его сустуга задела соседа слева, старейшину полочан, боярина Золотоношу. Последний возмущенно отпихнул от себя полу сустуги Лешко и пробубнил:

— Я ведь не варязи-россе, чего махаешься? Советники засмеялись: кто громко, кто — сузив глаза, зло, тихо, а кто лишь хихикнул в рукав сустуги, с любопытством оглянувшись при этом на пришельцев.

— Что смех одолевает людей? — искренне возмутился Лешко. — Вам хорошо! Вы ведаете, что такое норманны и финны! Вы бились со скандинавами! Вы плавали ко грекам! Вас били булгары и буртасы! Вы чуете, что надо сказать своим соплеменникам! А мне каково? Наши кривичи как чуть — так вглубь сховаються во болота и — все! Николи оне и не сражашеся! — горько сознался Лешко и растерянно развел руками. — Судите сами, прав я или нет. — Он тяжело вздохнул и сел на место.

— Мы все поняли, Лешко, — терпеливо проговорил Гостомысл, поглядывая то на старейшину кривичей, то на князя варягов. — Мы не возьмем с вашего племени ни гривны, но и вам не дадим ни гривны в случае любой беды. Ваше племя выходит из нашего союза, сие и передай своим родичам, раз их даже напугал приход варягов-россов.