— Право, мне очень жаль, Юрий Александрович, что не именно вы законодатель женской моды! — засмеялась Екатерина, — Было бы очень интересно посмотреть, что вы предложили бы в качестве художника дамских костюмов.

Тут Плещееву подсудобила хозяйка:

— Думаю, что наш гусар, как ценитель женских ножек и прочих частей тела, предложил бы что-нибудь предельно откровенное!

Юрий прищурился, глядя на красоток:

— А представьте, сударыни: то же самое платье ампир, но длиной… примерно до середины бедра!

Графиня замерла, а потом расхохоталась. Компанию ей составили Софья и полковница, Екатерина же снова смутилась, премило порозовев щечками, и пробормотала, вызвав еще больший смех:

— Позвольте! Но это же… намного короче ночной сорочки получается. Как же в таком в свет выйти?

«Эх, Катюша! Видела бы ты, в чем в реальности девушки и молодые женщины ходят!».

Похоже, что взгляд подпоручика был предельно откровенным. Оценив сей взгляд, графиня предложила молодежи:

— Прогулялись бы по саду перед ужином! Как ратует наш гость — свежий воздух и активное движение идут на пользу организму, да и аппетит нагуляете!

Прогулявшись по аллеям сада, Катя и Соня устроились на диванчике качелей, а Плещеев и полковницей — напротив них, на садовой скамье. Две красавицы чуть покачивались, а полковница вновь приступила к допросу подпоручика:

— Юрий Александрович! А что вы скажете на то, ежели я попрошу вас меня полечить?

Плещеев задумался, а потом как будто нехотя постарался объяснить:

— Видите ли, сударыня… Я же не доктор…

— Позвольте! Как — не доктор, если вы лечите и у вас это хорошо получается?

Юрий видел, что Катя и Софья внимательно слушают их диалог.

— Я хотел сказать, что опыта лечения людей у меня не так много. А оттого и личное отношение к процессу еще не настолько, пардон, цинично. То есть… Я не могу пока абстрагироваться от пациента. А если пациент этот — молодая привлекательная дама… Извините, но эмоции определенного толка мне очень сложно сдержать. Ведь для лечения мне нужно… Как бы это сказать? Контактировать руками с телом пациента. Вот! Опять же… привлекательная дама, опять извините меня — в неглиже, и мне приходится весьма плотно касаться ее тела. Вот… Понимаете меня? Ведь я еще не старик, а посему… В общем, сложно это, крайне сложно!

Плещеев видел, как, скрывая улыбку, прикрылась веером Софья, а Екатерина, как будто заинтересовавшись чем-то в листве деревьев, отвела взгляд. И лишь настырная полковница продолжала «пытать» бедного подпоручика:

— Но ведь этих… как бы их назвать-то? Пусть будут — горничных из бань вы же лечили?

Тут уж пришла пора покраснеть Юрию.

«А вот какого черта, спрашивается? Почему все это на меня так действует? Чего я стесняюсь? Не мальчик же! Откуда тогда такое стеснение? Полковница? Да прям там! Будь мы наедине, ничего бы меня не смутило, так бы прямо и спросил: голой оказаться не стесняешься? Нет? А если я вдруг возжелаю… А я ведь точно возжелаю, пусть она и не красавица! Отдашься? Х-м-м… скорее всего — все она прекрасно понимает, и, скорее всего, будет не против. Но вот присутствие при разговоре… Сони? Нет, скорее — Кати! Почему-то смущает. Втюрился, что ли, ваше благородие? Х-м-м… да нет, здесь что-то другое. Похоже, что это эмоции больше самого Плещеева, чем сновидца Плехова. Тоже — странно, потому как я уже давно не разделяю этих эмоций. Мои они, а не внесенные чьим-то разумом и восприятием. Значит — Катя? Катя, Катя, Катя… Да нет, трезво рассуждая: она, без сомнения, хороша! Но вот… опять же — трезво рассуждая! Эротизма все же больше именно у Софьи, есть в ней какая-то блудливость, что возбуждает. А Катя… Точно — не мое это! Это, сцуко, подпоручик так неровно дышит к красавице! Тогда что? Добавим порцию цинизма?».

Помогла ему, как ни странно, сама Агнесса:

— Ах, вон оно в чем дело?! То есть… они были изначально согласны на адюльтер, да? Так сказать — рассчитались за услуги лекаря, да?

Юрий хмыкнул, покачал головой:

— Ну-у-у… специально так никто не договаривался. Просто они… с пониманием отнеслись к побочному эффекту от лечения для самого лекаря. Вот так… сказать.

Агнесса удивленно посмотрела на него, а потом, не выдержав, расхохоталась. Вслед за ней тихо засмеялась Софья. Катя же теперь прикрывалась веером, и лишь глаза поверх края сего «гаджета» тоже смеялись.

— Полно вам, Агнесса Карловна, смущать нашего гусара! — сквозь смех попеняла приятельнице Екатерина.

Кащеева в ответ фыркнула и протянула:

— Оксюморон какой-то — смущать гусара! Это как раз-таки гусарам свойственно смущать дам, а не наоборот…

Катерина вновь заступилась за подпоручика:

— Наш гусар еще не настолько зрел, чтобы покрыться броней цинизма и беззастенчивости!

И снова Агнесса покачала головой:

— Да-да, милочка! Как же — верю! Спорить не буду — наш друг еще юн, но… Знакомая моя… Та, что про медальон или амулет тот хвасталась, говорила, что хозяйка усадьбы, где снимает флигель наш герой, в последнее время чудо как расцвела. Прямо говорит, удивительно похорошела! С чего бы это? Может, наш пострел везде поспел?

Выручила Плещеева в итоге горничная, которая передала компании известие о накрытии столов к ужину и приглашении хозяйки к столу.

За ужином переговаривались больше старшая половина общества. Графиня затеяла какой-то спор с докторами. Юрий к их разговору не прислушивался, досадовал про себя, что приглашение графини и общение с дамами вылилось в вот такое вот все…

Дамы тоже больше молчали, видно, обдумывали что-то свое.

«М-да… Обдумывают они! Именно что: «Дать или не дать?». Или, как вариант: «Ни дать ни взять!». Полковница, похоже, для себя уже решила: «И дать, и взять!». Ладно. Ну их! Как же сложно все с этими благородными дамами. Насколько проще общаться с простыми женщинами!».