— Бери уж…

Тетя Груша смахнула рукой навернувшуюся слезинку, а я аккуратно сложил листок и засунул в карман. И посмотрел на Машу. Девочка, видимо, поняла, что рисунок ее очень понравился, и смутилась еще больше.

Волик пошел проводить меня до угла.

— Только ты никому не говори про нее, ладно? — сказал он мне на прощание.

— Клянусь! А почему не говорить?

— Узнают, что глухонемая, опять смеяться над ней будут. Хочешь дружить? — неожиданно и просто предложил он мне, протянув руку.

Еще бы я не хотел!

— Факт, хочу! По-настоящему?!

— Ладно, — весело произнес из темноты Волик. — Дойдешь? А то, может, забоишься, провожу малость?..

— Дойду! — сказал я и убежал к дому.

У крыльца меня окликнул Саша Седенький.

— Побили? — спросил он, сам дрожа от холода или от страха.

— Вот еще! А я с Воликом подружился! — ошарашил я приятеля, умолчав, как обещал, о самом главном: о Маше.

А утром я влетел к Елизару Федоровичу и брякнул с порога;

— Вот оно, дарование! Глухонемая! Маша Рудых!..

Художник с прежним изумлением разглядывал портрет Волика, но вслух восторгаться не стал. А потом сказал:

— Да-с. Это несомненная одаренность. Но до портрета еще далеко. Я с удовольствием займусь ею, но передайте Машеньке, что она должна будет делать все, что ей скажет ее учитель, то есть я.

В школу я пошел вместе с Воликом.

Однако новые большие события заставили меня забыть и о Елизаре Федоровиче и о глухонемой Маше.

На самом первом уроке Яшка Стриж нашел в своем ранце какую-то записку, прочел и, побледнев и трусливо озираясь по сторонам, сунул ее назад в ранец. А на перемене пристал ко мне:

— Это кто писал? Кто писал, знаешь?..

И тыкал мне в нос бумажкой. Нас немедленно окружили, а Яшка размахивал неизвестной запиской и жалобно пищал:

— Гляньте, мальцы, чего мне такое пишут! Чего мне грозятся, когда я невиноватый!

Записка пошла по рукам. Попала и ко мне. На тетрадном листе ровными крупными буквами было написано:

СТРИЖ!

БУДЕШЬ БИТ ЗА МИШУТКУ!

СМЕРТЬ БУРЖУЯМ!!! ЧЕРНАЯ БОРОДА.

Бойскауты отняли у меня записку и обещали показать ее директору школы. А Валька Панкович заносчиво заявил:

— Мы узнаем, кто это писал, и за клевету на бойскаута будем судить по всей строгости! Нас не запугать!

— Подумаешь, запугали! — поддержал его «беляк» Федька.

— Это они писали! Они, точно! — визжал Стриж, показывая на нас с Воликом.

Бойскауты кричали, размахивали перед нами кулаками и хвастали своим бесстрашием и силой, но всю перемену проходили только кучками и придирались ко всем остальным мальчишкам. А после большой перемены, когда в классе никого не было, кто-то прилепил на доске еще более страшную листовку:

БОЙСКАУТЫ!

ИЩИТЕ СТРИЖА В САРАЕ. ЗА ДРОВАМИ.

СМЕРТЬ БУРЖУЯМ!!! ЧЕРНАЯ БОРОДА.

И мы, и бойскауты, увидав эту новую листовку, сначала даже опешили. А когда убедились, что Стрижа в классе нет, все бросились на школьный двор искать Яшку.

И действительно, в открытом настежь полутемном сарае, за поленницами свеженапиленных дров лежал на земле связанный по рукам и ногам Яшка Стриж. Во рту у него торчала грязная тряпка.

Когда ее вынули, он завизжал, как ошпаренный поросенок. Но кто и когда мог это сделать, если Стриж всю перемену ходил с бойскаутами и был под такой надежной охраной?

В сарай прибежали напуганные случившимся директор школы и педагоги. Стрижа подняли, отряхнули от мусора и пыли и осмотрели. Весь он был в ссадинах, и из его клюва-носика текла кровь. Трясясь, как в лихорадке, Стриж рассказал директору, что, когда он с товарищами проходил мимо сарая, кто-то сзади зажал ему рот и затащил за дрова, а потом били. Но кто бил и кто писал «приговор» — Яшка не видел.

Стрижа увезли на школьной телеге домой, а директор пообещал найти виновников и «серьезно наказать».