Но каково было мое изумление, когда письмо оказалось не от папы, а от самой таинственной и страшной… Черной Бороды!

Если ты смелый и хочешь быть нашим бойцом, то приходи в среду в двадцать часов к памятнику Щапову[32] на Лысой горе.

Письмо сожги, как прочитаешь.

Смерть буржуям!!! Черная Борода.

Пальцы мои, державшие листок, задрожали, а сам я так растерялся, что никак не мог сообразить, что я должен был сделать. И едва успел сжечь письмо и спрятать под цветком пепел, как вошла мама.

— Коля, сходи… Чем у тебя пахнет? Ты что тут делал с огнем?!

— Ничего…

— Ну, конечно, пахнет паленым!.. Что ты жег?

Но мама обошла комнату, ничего не нашла и, подозрительно оглядев меня, отправила за водой. А мне-то как раз надо было улизнуть к Волику!

С пустыми ведрами я прошел по двору, пока не скрылись за кладовками окна нашего дома, и повернул за угол, к домику кузнеца.

«Кто же такой Черная Борода, — размышлял я, — если своими бойцами он считает мальчишек? Но ведь и Волик был связным у партизан… Значит, это военные? Но разве военные пишут листовки и дерутся с бойскаутами? А если это ловушка, меня хотят поймать и отомстить за Стрижа и Вальку? Интересно, а пошел бы на моем месте Волик? Как об этом спросить его, не рассказав тайны?..»

Я зашел к Волику, когда тот чинил ботинок, и предложил ему сходить за водой.

— Вон она — полна бочка, — ответил тот, продолжая возиться с иглой и шилом.

— Помог бы человеку, — вмешалась тетя Груша.

— Куда ж я в одном ботинке-то?

— Мои надень.

— Не надо, я сам, тетя Груша, — вступился я. И, улучив момент, когда мы с Воликом остались одни на кухне, предложил ему в среду пойти вместе на Лысую гору.

— Это зачем?

— Памятник Щапову поглядим, город. Оттуда, с горы, знаешь, как все видать! В двадцать ноль-ноль пойдем, ладно?

— Это когда?

— В восемь вечера. Это у военных часы такие! — горячо пояснил я, видя, что Волик не отказывает мне моей просьбе.

— А ты что, в военные записался? — улыбнулся тот.

— Да нет, — протянул я, подражая Степкиной манере скрывать главное. — Просто так спрашиваю: пойдешь?

— Темно будет. Кого мы там смотреть будем?

— Надо мне, понимаешь? Я себе слово дал: если я смелый, то обязательно пойду ночью к памятнику Щапову…

— А почему в среду? Чудишь ты чего-то. Надо — так иди сам…

Я обиделся и уже раскрыл рот, чтобы рассказать о письме, но вовремя спохватился: пора же в конце концов научиться хранить тайну! Уж лучше пойду один без Волика. Будь что будет!

В девятнадцать сорок, в среду, я набрался-таки храбрости и вышел из дому. Ветер стих, и морозная луна висела над Лысой сопкой. Будто для того и поднялась, чтобы посмотреть, как и кто меня встретит у памятника…

Вот и последние окраинные домишки, скрывающие меня в тени. А впереди, вся залитая лунным светом, открылась моему блуждающему взору снежная Лысая гора с маячившим над ней черным памятником, обнесенным чугунными цепями. Я шагнул к сопке и… проклятый сучок! Его треск прозвучал в моих ушах будто выстрел. Не отступать! Не отступать!.. Я пошел, проваливаясь по колени в снегу, то и дело сбиваясь с едва заметной тропинки, не сводя глаз с маячившей на горе черной громадины. Ближе, ближе, ближе… Вот уже отчетливо видны чугунные цепи памятника, уже различаются освещенные лунным светом надписи на его пирамиде…

— Стой, не оглядывайся!

Окрик за моей спиной показался мне громом. Я стоил ни жив ни мертв, силясь овладеть собой и не заорать от страха. Помнится, я даже закрыл глаза, чтобы ничего не видеть…

— Ты смел! — раздался за мной тот же глухой, но уже не такой громовой голос. — А теперь отвечай. Только не оглядывайся…

Я не шевелился.

— Готов ли ты помогать Черной Бороде бороться с буржуями, бандитами и всеми, кто против советской власти?

— Готов, — пролепетал я.

— Ладно. А готов ли ты умереть, но не предать товарищей?

— Факт…

— Ты выдержал испытание. А теперь повернись!

Я медленно повернулся и открыл глаза…

— Степка!!

— Я, — весело сказал тот и, не дав мне опомниться, обнял и повел к памятнику, из-за которого выбежала целая дюжина пацанов, и среди них Саша, Синица, Андрей, Петро и другие знакомые мне мальчишки. Вот так ловко! Значит, они давно уже были бойцами Черной Бороды, а делали вид, что ничего не знают…

— Ты не смотри, что нас тут мало. Нас, знаешь, сколько? Пятьдесят три! А ты пятьдесят четвертый, — сказал Степка. — Но, смотри, Коля, не подводи больше. Письмо сжег? Правильно! Мы и Волику хотели писать, да пока нельзя…