Утром в среду меня разбудил условный стук в ставню. Я высунулся в окно и увидел притаившихся в нашем палисаде Синицу и Сашу.

— Коль, айда сюда, дело есть! — прошептал Саша.

Тихонько, чтобы не разбудить Лену, я вышел на цыпочках из дому.

Утро было таким ранним, что во всем нашем огромном дворе не было ни души, если не считать стрижовских кур и индюшек. Солнце еще не успело прогреть воздух, и с Ангары дул холодный ветер. И суматошно орали на кустах птицы.

Мы спрятались между кладовками и зашептались. — Степка сейчас был.

— Зачем?

— Дело есть.

— Какое дело?

— После скажем, когда в город пойдем…

— Зачем?

— Зачемкал! Хочешь дружить, тогда слушай! А мы еще поглядим: можно тебе доверять или нельзя, понял?

И Синица с Сашей наперебой объяснили мне, что мы все должны делать.

Я — немедленно начать копить и прятать в Сашиной кладовке сухари, крупу, чай, сахар, то есть самые важные продукты. Синица — картошку, лук, соль, керосин, спички. Саше поручалось достать у отца рыбацкие сапоги, котел, фонарь «летучая мышь», охотничий нож и сетку.

— Пойдем в поход? — спросил я, когда все было перечислено.

— После скажем, — грубовато оборвал Синица. — Гляди, дома не проболтайся, понял?

— Понял! — ответил я, охваченный гордостью и восторгом. Еще бы: затевается что-то большое, таинственное и, может быть, побольше, чем бойскаутские походы, а мне предлагают стать его участником! Значит, меня не считают трусом и маменькиным сынком, как, например, Вовку и Федьку. — А когда в город? — спросил я.

— Сёдня пойдем, — буркнул Саша, подозрительно вглядываясь в мое сияющее лицо. — Мы за тобой зайдем.

За завтраком я ухитрился сэкономить кусок сахару, прихватить еще два куска из общей вазы и сунуть в карман большой кусок хлеба. А когда пришел за мной Саша, у меня под матрацем был уже целый сверток, который мы и отнесли в Сашину кладовку, заваленную всяческим барахлом и хламом. И не видели, когда Панковичам пришел вместе с Валентином целый отряд бойскаутов. Наверное, Валька привел их нарочно, чтобы напугать Волика и всех других пацанов, кто не дружит с ним и его свитой. Бойскаутов было человек двадцать, и все они были нарядными, как Валька. И у каждого был в руке длинный посох, а на безрукавке — перламутровый значок. Бойскауты важно расхаживали по двору и придирались ко всем мальчишкам, пока на крыльце не появилась дивчина в косынке и не позвала их всех в дом.

— А знаешь, почему она завсегда платок носит? — спросил меня молчавший до того Саша.

— Кто — Настя? А почему?

— Она косу парикмахеру продала. А теперь в платке ходит. Яшка рассказывал.

— Зачем? — удивился я.

— Мать у нее помирала, а денег на леченье не было. Вот она косу и продала, — объяснил Саша. — А мать все одно померла, — добавил он глухо.

— Жалко как, — сказал я в тон товарищу.

Мы подождали Синицу, а когда он явился еще с двумя пацанами, отправились в город.

— А «обозники»? — струхнул я, видя, что Синица и Саша смело идут прямо к ушаковскому мосту.

Но те только переглянулись и ничего не ответили.

Мы миновали Знаменское и вышли к открытому месту, откуда хорошо был виден мост и стоявшие на другом конце мальчишки. «Так и есть: „обозники“! — мысленно воскликнул я, и неприятный холодок пробежал по моей спине. — Сейчас будет драка!..» И вдруг узнал в одном из них Степку. Так вот почему Синица не боялся идти мимо обозных мастерских!

Среди «обозников» было несколько «силачей», гораздо больше и старше меня года на два. А один из них даже дымил цыгаркой. Все они поздоровались с нами за руку, и при этом каждый назвал свое имя. И этому, наверное, их тоже научил Степка.

Мимо обозных мастерских мы прошли, как по своему Знаменскому. Никто из мальчишек не задирался, и только некоторые из них смотрели на нас враждебно, показывали языки и шептались. Словом, таким героем, да еще в самом логове врага, я себя не чувствовал никогда в жизни. Вот бы сейчас увидал меня Юра!

Народищу на главной улице было много. Из хлопающих дверей ресторанов неслись буйные и слезные песни, вывертывали коленца гармоники и баяны, надрывна пищали скрипки. Взлохмаченная, с ярко накрашенными губами, худая девица схватила за рукав Сашу и, выпучив на него пьянющие, зареванные глаза, гнусавила:

— Вот ты!.. Что ты понимаешь в жизни? Что?.. Ничего ты не понимаешь в жизни, потому что ты сопляк!

— А ты дура!

— Верно!.. А кто меня дурой сделал? Кто меня…

Свернув с Большой на Мясную, мы наткнулись на похоронную процессию. Три попа в черных рясах, вышагивая перед иконами, громогласно басили на всю улицу:

Веселися да ра-а-адуйся!..

Хороша радость! А за черным катафалком и благообразной процессией ковыляла целая толпа калек, нищих стариков, старух, ребятишек.