— А ты, Коль? Айда с нами!

Лодка откачнулась от берега и понеслась вниз по течению, подхлестываемая ударами весел, смехом и криками пацанов. Мимо нас быстро проплывали береговые постройки, плоты, выловленные из воды бревна.

— Гляньте, мальцы, Коровин опять до Панковичей подался!

Мы все посмотрели, куда показывал Стриж. По высокому ангарскому берегу, направляясь к нашим воротам, шел, мелко перебирая короткими ножками, атаман.

— Вот турка! — весело пищал Стриж. — Думает, ему Валька конфетов даст! А он в городе, Валька-то! А Иван опять зазря шлепает. Вот турка!

Мы все смеялись над Коровиным, но крикнуть ему, что он «зазря шлепает», не решились.

Но вот и середина реки. И — о, чудо! Зеленоватая, прозрачная, как стеклышко, вода Ангары вдруг стала желтоватой и мутной. Будто рядом, не смешиваясь друг с другом, текли две разные реки. Саша, заметив мое удивление, сказал:

— Чудно, правда? Это уже Иркут[11]. Он в Ангару вливается. Грязный он, потому как с Саянов текет, с гор таких, слышал?

Про Саяны я слышал от Юры, а вот Иркут, горную большую реку и такую желтую, видел впервые.

— А озера почему чистые? Иркут же у островов течет, а он грязный.

— Ничто. Ангара враз вымоет, чистый будет. Да вон, глянь, чистеет уже.

И в самом деле, граница между водами Ангары и Иркута стала теряться, и в посветлевшей иркутской воде проглянуло каменистое дно.

Начались прибрежные мели. Чаще заработали весла, зашагали шесты. Лодка, неуклюже ворочаясь из стороны в сторону, теперь уже не плыла, а стремительно неслась вдоль длинного острова, норовя проскочить мимо. Последние дружные взмахи весел, удары шестов — и лодка с ходу врезалась в берег. От сильного толчка я повалился на гребцов, а стоявшие на носу попадали на траву и в воду. И снова хохот, шум, крики. Лодку вытянули на берег и для надежности привязали за цепь к ближайшей раките.

Мы отошли от берега и побежали по густой сочной траве, усыпанной ромашками и жарками.

— Пацаны, скидай одежку! Купаться!

Рубахи, ботинки, штаны полетели в общую кучу, и мы наперегонки побежали к озеру.

— Стойте, пацаны! А костер? Кому костер разжигать?

Решили метнуть жребий и послать дежурного к лодке. Я тянул жребий третьим и, на радость всей веселой компании, оказался дежурным. Пришлось возвращаться.

Тщательно осмотрев лодку и закрепив привязь, чтобы не сбило волной, я пошел в тальник[12] собирать хворост. Солнце продолжало палить, обжигать плечи, и потому свежесть зелени и тень были особенно приятны. Кустарник то редел, то становился таким густым, что я с трудом раздвигал ветви и продирался в чаще. Незаметно для себя я ушел так далеко от лодки, что очутился на другой стороне острова. Впереди сквозь заросли тальника поблескивала вода. Осторожно, чтобы не оцарапаться о сучковатые ветви, я выбрался из кустов и чуть не вскрикнул: всего в нескольких шагах от меня, подложив под себя калачиком худые голые ноги, сидел наш «сосед со странностями». Он был в своей фетровой шляпе, в белой сетчатой безрукавке и трусах. Костюм его, аккуратно сложенный, лежал на траве. Тут же на газетном листе валялись тонкие ломтики хлеба, лук и ящичек с тюбиками для красок. В левой руке он держал палитру, а правой быстро-быстро водил кистью по почти готовому рисунку. Я сам рисовал, очень хорошо рисовал Юра, но даже Юрины акварельные рисунки сейчас бы показались мне мазней против этого. Вот это художник! Из-под его кисти, как настоящие, появлялись на бумаге зеленые кусты займища[13], голубое, залитое солнцем, небо, вода. Я невольно потянулся к рисунку, шагнул и наступил на треснувшую под ногой палку, вспугнув художника. Чашечка и тюбик с его палитры скатились и упали в траву.

— Что вам угодно, молодой человек?

— Мне? Мне ничего… Я за хворостом…

Напряжение художника чуточку спало.

— Вам нужен хворост? Но почему именно здесь?

— И совсем не именно, а просто нужен…

— Странно. Как вы попали на остров?..

Карие, почти черные глаза нашего соседа все еще пугливо смотрели то на меня, то на кусты, откуда я появился, но уже не были такими сердитыми, как сначала. Наоборот, теперь они казались вовсе не злыми, даже добрыми. И это окончательно расположило меня к этому человеку.

— А вы здорово рисуете, дядя.

— Вы находите?

— Еще бы! И вода, и все…

— Что вы делаете?!.

Я не заметил, что наступил на упавший с палитры тюбик, отпрянул от него, как ужаленный, но брызнувшая из тюбика краска уже испачкала мою ногу.

— Не смейте подходить! Не смейте! — закричал на меня художник и вдруг кинулся собирать вещи.

В две–три минуты все исчезло в ящике, сетке, и он мелко, по-детски, засеменил к берегу, к спрятанной за кустом лодке. И вдруг снова вернулся ко мне, уже без вещей:

— Позвольте мне считать вас благородным молодым человеком и надеяться, что наше свидание с вами останется тайной для всех ваших товарищей. Могу я на вас положиться?

— Конечно! — едва пролепетал я.

Так вежливо и серьезно, как равный с равным, еще не разговаривал со мной ни один взрослый. Да еще просят меня сохранить тайну!..

— Итак, вы обещаете?

— Факт!

— Прекрасно, молодой человек! Я надеюсь, что вы сдержите свое слово. Прощайте!

Он подошел ко мне, раскланялся, слегка пожал руку и убежал к берегу. А еще минуту спустя его лодочка уже быстро скользила по реке, удаляясь от острова. Я долго стоял, глядя вслед поспешно удравшему от меня нашему «соседу со странностями», пока он не потерялся из виду. Значит, он действительно настоящий художник. Вот бы научиться у него так здорово рисовать акварелью!

Я опомнился, когда где-то над головой глухо прогрохотало небо. Что это? Я задрал вверх голову, но ничего не увидел. И вдруг услыхал отчаянные крики ребят. Ломая кусты, обдирая себе плечи и ноги, я пустился бежать назад, к лодке. Пацаны, прыгая, натягивали на себя штаны и рубашки, вычерпывали из нашей посудины воду.

— Коль! — обрадовался моему появлению Саша. — Айда скорей, сарма[14] будет!

И, словно в подтверждение Сашиных слов, снова проворчало, рыкнуло небо, а по Ангаре прошла мелкая сизая зыбь. В несколько минут лодка была отвязана, спущена на воду и, выйдя на быстрину, оставила остров. Четыре весла и пара шестов дружно несли ее к середине вмиг опустевшей реки. Ни единого парусника, ни одной рыбацкой лодчонки на всей спокойной ангарской глади! Но что заставило их так поспешно убраться и почему так сосредоточенно, изо всех сил гребут пацаны, если гроза еще так далеко и в небе нет даже тучки?