— Считай, что тебе повезло, девчонка, — сказал он, тяжело вздохнув. — Я возьму тебя подмастерьем. Только запомни: еду, крышу над головой и одежду ты получишь. Денег не жди.

Он выдержал паузу, наклонившись чуть ближе.

— Если не согласна — дверь вон там.

Аня поспешно кивнула. Её лицо раскраснелось, а в груди поднималась горячая волна благодарности.

— Спасибо, — прошептала она, чувствуя, как слова едва пробиваются через сжатое от волнения горло.

Гореслав лишь хмыкнул, жестом указывая ей на угол у прилавка.

— Поставь свой мешок и займись делом. Слова ещё никого не накормили.

Дни в лавке Гореслава тянулись медленно, как вязкая патока, наполняясь густыми ароматами сушёных трав, терпкой горечью лекарственных настоек и ритмичным стуком ступки в её руках. С утра до вечера Аня погружалась в работу: перебирала растения, растирала корни в порошок, варила настойки, аккуратно разливая их по флаконам. Жизнь Ани растворилась в этом размеренном ритме. Но, несмотря на внешнее спокойствие, внутри неё продолжало тлеть беспокойство — незримая искра, готовая разжечь пламя. Этот мир, чужой и таинственный, постепенно затягивал её в свои сети, а прошлое, казалось, становилось всё более далёким.

Гореслав, высокий и коренастый, с седыми волосами, заплетёнными в короткую косу, был человеком строгим, но справедливым. Его бурчание и редкие похвалы стали для Ани своеобразным ориентиром. Он давал ей задания, которые требовали терпения, точности и иногда почти нечеловеческой выдержки. Один неверный шаг, одна неправильно подобранная пропорция — и драгоценные травы превращались в бесполезную жижу.

— Ты что, травы во сне считаешь? — проскрипел он однажды, когда Аня, задумавшись, чуть не добавила лишний ингредиент в настойку. — Один неверный шаг — и у тебя не зелье, а яд для крыс.

Девочка молча кивала, опуская голову, но запоминала каждое слово. Когда же она справлялась, Гореслав не одаривал её похвалой, но его едва заметный кивок становился для Ани настоящей наградой, согревающей сильнее любого огня.

После первой недели работы он неожиданно появился в дверях с охапкой свёртков.

— На, — буркнул он, протягивая ей простой серый сарафан из грубой ткани и кожаные ботинки, обычные, но надёжные. — Для работы сгодится. Если за нарядами пришла, ошиблась лавкой.

Аня прижала одежду к груди, чувствуя, как что-то тёплое разливается внутри. Её прежние обноски были в таком состоянии, что порой казалось, будто они рассыпаются прямо на ней. Теперь же это простое платье показалось ей богатством. Башмаки, удобные и прочные, стали настоящей роскошью для ног, привыкших к дырявой обуви.

— Спасибо, Гореслав, — тихо сказала она, опустив глаза.

— Благодарность оставь при себе, — отмахнулся он, но уголки его губ дрогнули в тени едва заметной улыбки.

Однако это было не всё. Когда Аня в очередной раз вернулась с рынка с грязными руками и следами сажи на лице, он не выдержал.

— Девчонка! — рявкнул он, схватив её за запястье и уставившись на тёмные разводы на руках девочки.

— Ты думаешь, в грязи легче работать? — продолжил он, отпустив Аню и скрестив руки на груди. — Грязные руки — грязные лекарства. А грязные лекарства — мёртвые больные. Мне это надо?

— Баня, — сказал Гореслав, махнув рукой в сторону выхода. — Завтра отправишься. Чистота — это не роскошь, а необходимость. И не вздумай вернуться сюда без чистых рук.

После нескольких походов в баню Аня почувствовала себя другой. Её волосы снова стали мягкими, а кожа — чистой. Она вернула себе старую привычку заплетать косички. В зеркальном отражении мутного стекла, стоявшего в лавке, она неожиданно увидела лицо, в котором стали угадываться прежние черты: щеки, больше не ввалившиеся, и глаза, в которых появилась слабая, но живая искорка. Это напоминание о том, кем она была, придавало ей сил.

Гореслав, несмотря на всё своё ворчание и суровость, временами проявлял заботу — грубую, едва уловимую, но всё же вполне ощутимую. Когда Аня однажды чуть не рухнула лицом в травы от усталости, он, недолго думая, сунул ей в руки тяжёлую кружку с тёмно-коричневым отваром.

— Пей, — коротко распорядился он, словно отдавал военный приказ. — Хоть чуть-чуть в себя придёшь. Хотя лучше б ты отдохнула. Но кто меня слушает?

Аня аккуратно поднесла кружку к губам и тут же поморщилась — горечь напитка была такой, что казалось, будто она случайно укусила стебель полыни.