Богатей Манджайя испугался, установив, что смерти следовали одна за другой: сначала Наранаппа, потом Дасачария, потом жена Пранешачарии. Причина могла быть одна -- мор. Будучи человеком искушенным, он втайне посмеивался над рассуждениями других брахминов. Те как один сходились на том, что корень беды в скоропостижной смерти отступника и в несоблюдении предписанных обрядов. Манджайя качал головой и скорбно говорил:

– - Подумать только, умер Дасачария. Позавчера толь- ко он был в моем доме, обедал с нами...

Но на душе у него кошки скребли -- был в доме, потом умер... Когда выяснилось, что Наранаппа умер от горячки с черными волдырями по телу, а перед тем ездил в Шивамогу, Манджайя подумал о страшной болезни, название которой он не смел произнести даже про себя, чтоб не усугубить несчастье... Подозрение превратилось в уверенность от рассказов о крысах, бегущих из аграхары и подыхающих на бегу, о стервятниках, слетевшихся со всей округи Манджайя уже все знал, когда принесли газету недельной давности с сообщением. "Чума в Шивамоге". Наранаппа занес заразу в аграхару, и она пошла гулять, как пожар по лесу. А эти болваны толклись на месте, бубнили о никому не нужных обрядах и не хоронили чумной труп! Недоумки! И он дурак!

Манджайя стремглав вылетел на веранду и приказал домашним:

– - Собирайтесь в дорогу!

Ни минуты нельзя терять--чума перемахнет речку и начнет косить на этом берегу. Стервятник уронит чумную крысу -- и конец!

Манджайя вышел на улицу и объявил во всеуслышание:

– - Никто не должен ходить в Дурвасапуру, пока я не вернусь из города!

Повозка с буйволами уже ждала. Манджайя подмостил подушку под себя и приказал погонщику побыстрей гнать в Тиртхахалли. Он уже все продумал: первое-- сообщить муниципальным властям, что нужно сжечь чумной труп; затем известить докторов, пускай возьмутся за прививки; вызвать дезинфекторов с их ядами и насосами -- крыс вывести. Ну а если потребуется, эвакуировать всю аграхару.

Буйволы споро тащили повозку по дороге на Тиртхахалли, а Манджайя все повторял как заклинание:

– - Болваны, болваны, болваны!

Гаруда, Лакшман и другие покидали монастырь с чувством горького разочарования, но с благочестивым бормотанием: "Харе! Харе!"

Падманабхачарии стало худо, он никого не узнавал. Один из брахминов отправился в соседнюю аграхару известить жену больного, которая гостила там у родственников. Другой побежал за доктором. Гаруде стало страшно: в монастыре свалился Гундачария, в Каимаре остался захворавший Дасачария, а тут горит в жару еще один. Беда в аграхаре. Лакшман прилюдно ругал Гаруду за то, что он не дал совершить обряд по Наранаппе. Его слушали вполуха -- нашел время перебраниваться, когда надо скорей покончить с мертвым телом и пожертвовать богу имущество покойного во искупление того, что они натворили. Брахмины с тяжелым сердцем расстались с больным и вышли в путь...

– - Захватите с собой доктора из монастыря и лекарство захватите для Гундачарии,--жалобно просил Гаруда.

По дороге никто не решился вымолвить ни слова.

Гаруда молился про себя:

– - Прости меня и помилуй, Марути, я все отдам тебе... Подавленные брахмины добрались до Каимары - и что же? Им рассказали о смерти Дасачарии и что у Пранешачарии умерла жена Брахмины не могли прийти в себя. Привычный, прочный мир рассыпался на их глазах, как в страшном сне.

Астролог Суббанначария попытался вдохнуть в них надежду, но его почти не слушали.

– - А крысы по-прежнему дохнут?-- слабым голосом спросил Гаруда невпопад.

– - Какие крысы?-- изумился астролог.--О чем ты?

– - Просто так. На наших крышах сидели грифы,-- ответил Гаруда.

– - Надо совершить обряд, и все будет хорошо,-- уверил его Суббанначария.

– - Я в аграхару не пойду,--пробормотал Гйруда.

Его поддержали:

– - Совершать обряд... тело... сгнило все...

– - Никаких дров не хватит... не сгорит...

– - Пошли!-- вмешался Лакшман.

– - Сил нет,-- отказался Гаруда.-- Пускай другие...

– - Какие другие, если вы боитесь!-- возмутился Суббанначария.

– - Да не могу я!-- стонал Гаруда.

– - Вставай, вставай,-- тормошил его Лакшман.-- В аграхаре ни души --кто за коровами, за телятами присмотрит? Недоены, неухожены, вставай, пошли!

– - Верно, верно,-- загомонили брахмины,-- все пропадет...

– - Харе! Харе!-- твердя имя бога, шли брахмины обратно в аграхару.

Семейство Белли принесло петуха в жертву демонам и пообещало овцу зарезать в день новолуния, но мать и отец умерли в ту же ночь, что жена Пранешачарии. Крики Белли разбудили всех неприкасаемых. Из хижин высыпали черные тени и окружили Белли со всех сторон. С полчаса длилось безмолвное слезное бдение вокруг хижины, которую посетила смерть, потом сухие пальмовые листья запылали с четырех концов. Огонь сразу взялся, и его языки стали лизать тела матери Белли и ее отца. Белли в ужасе отступила в темноту и бросилась бежать неизвестно куда, как бежали крысы.

...Путта из касты малера пристал к Пранешачарии, как дурное деяние, совершенное в прошлом.

Остановись--он остановится, присядь--и он садится. Иди быстрей--он за тобой, замедли шаг--он тоже.

Пранешачария не знал, куда деваться от него. Пранешачарии хотелось быть одному, сидеть с закрытыми глазами и думать, думать. Путта болтал, не умолкая ни на миг. Ачария не отвечал, но Путту это не смущало. Откуда ему знать, что с ним сам Пранешачария, светоч мудрости, ученый среди ученых, вместилище добродетели и прочее; он считал, что встретился с заурядным бродячим брахмином, который вышел на дорогу за пропитанием. И босиком к тому же. Путта уже объяснил Ачарии, что глупо ходить босиком в такую даль.