— Я еще не дошел до него…

— Где же это показание?

— Вот.

Я вытащил письмо из внутреннего кармана пиджака и передал по назначению.

Бурлаков мельком взглянул на адрес и аккуратно вскрыл конверт. Он читал, а мы все трое смотрели на него. У Ефима Ивановича было выразительное лицо. Чувства и ощущения проходили по этому лицу, как волны: деловая заинтересованность, удивление, гнев, отвращение, сочувствие, удовлетворение, радость, торжество, перешедшее сразу в озабоченность и тревогу.

— Это должны были узнать мы сами, — не без досады буркнул он и передал письмо майору.

Тот стал читать и удовлетворенно хмыкнул. Сенчик прочел молча, без выявления чувств. Анатолий Романович даже просиял. Мне не предложили прочитать.

Только они было, увлекшись, начали профессиональный разговор, вставляя словечки на жаргоне Великолепного, вроде: «раскололся», «перо» и тому подобнее, как я прервал их:

— Ефим Иванович, я-то не читал письма. Теперь Ермака выпустят или надо еще что-нибудь добывать?

Бурлаков усмехнулся, вышел из-за стола и обнял меня за плечи:

— Спасибо, друг Санди! Ты добре поработал. Молодец! Насчет Ермака больше не беспокойся. Сейчас мы займемся его освобождением. А из тебя вышел бы хороший сыщик! Может, надумаешь идти к нам работать? В угрозыске нужны такие…

Он уточнил какие. Из скромности- не повторяю, как-то неловко. Я был польщен и удивлен.

— Какой из меня сыщик? Вот Ермака возьмите к себе. Он как раз мечтал о работе в угрозыске. Сдавал на юридический, не прошел по конкурсу. Возьмете?

Все четверо рассмеялись от души, особенно раскатисто майор Зимин.

— Нет, вы только полюбуйтесь на этого парня, — сквозь смех проговорил он, — его друг еще сидит в тюрьме за ограбление, а он уже подыскивает ему работу, и где — в угрозыске!

Они опять расхохотались, но я не улыбнулся.

— Что тебя еще тревожит? — осведомился Ефим Иванович.

— Скоморохов! — ответил я растерянно"! — Боюсь за него. Ведь эта письмо, или там показание, было написано как завещание, на случай, если дядя Вася умрет от болезни. Но, прежде чем он решился отдать этот конверт теперь, он мысленно примирился со смертью от ножа. Ради Ермака. Теперь он лежит там один и ждет расплаты. Разве вы не поняли?

— Поняли, Санди, еще раз тебе спасибо, и не только за Ермака. Это письмо — последнее недостающее звено. В нем ценные факты, и не только об инсценировке ограбления. Как мы и предполагали, Великолепный — идейный вожак и идейный руководитель огромной воровской шайки, филиалы которой во многих городах. Сам он «в дело» уже не ходит. Осуществляет верховное руководство. Мерзавец! Теоретик преступного мира. А теперь, Санди, иди домой и отдыхай. Ты хорошо поработал. Не вздумай больше вмешиваться в эту заваруху. Теперь каждый шаг должен быть согласован, а то вспугнем…

— Как бы эта Леночка не предупредила…

— Сидит под домашним арестом. Там милиционеры. Вот так. О Скоморохове не беспокойся. Для начала мы переведем его в клинику. Ему надо полечиться. До свидания, друг Санди! Иди.

Товарищ Бурлаков крепко пожал мне руку.

И вот мы сидим с Ермаком в лодке, мотор выключили, море тихое-тихое. Город амфитеатром спускается к воде. Над широкими улицами, залитыми солнцем, летают тонкие, как платиновая проволока, паутинки. Ветер заносит их даже сюда, в море. Чудесная осень!

Мой друг исхудал, опять появились морщинки у рта и на переносице. На лице его «тюремная» бледность, и он нарочно поворачивается, как подсолнух, к солнцу, чтобы скорее загореть.

По-прежнему открыто и доверчиво смотрят на мир его серо-зеленые глаза, резко обведенные черными ресницами, но в глазах моего друга появилось и что-то новое. След перенесенного? Преждевременное знание теневых сторон жизни? Обида? Будет ли еще меняться Ермак? Изменюсь ли я сам? Когда стану взрослее, мужественнее?

Бурлаков сдержал свое обещание и предложил Ермаку поступить в угрозыск. Ермак согласился. На семейном совете было решено, что Ермак отдохнет с месяц и тогда уже пойдет работать.

Ему выплатили зарплату за вынужденный прогул — местком достал было ему путевку в санаторий, но Ермак категорически отказался. Решил отдыхать дома. Слишком он соскучился по дому, чтобы уезжать. Вот мы с ним и «шалберничаем» — чаще всего катаемся на дедовой лодке. Когда море тихое, заезжаем далеко от берега. Мы соскучились друг по другу и болтаем наперегонки.