Дядя Вася задумался. Я смотрел в окно. Хоть бы не нагрянул кто-нибудь, не помешал… Я чувствовал: близится решающая минута. Но только ребятишки одни играли во дворе, да женщина стирала в корыте у своих дверей.

Дядя Вася поднял голову и как-то отрешенно посмотрел на меня. Лицо его изменилось. Так меняется лицо после смерти — стало строже и красивее.

— Ладно, — сказал он. — Поможете матери… в случае чего. У нее есть пенсия. Сорок рублей.

Он тяжело поднялся с кровати и мелкими шажками прошел в темный угол к ветхому шкафу со стеклами — горке. Долго возился там. Когда он повернулся, в его руках был запечатанный конверт. Он. поманил меня пальцем. Я подошел.

— На, Санди, спрячь подальше, чтобы не отняли.

Красными, как у кролика, глазами он наблюдал, как я прятал конверт.

— На конверте написано: «Начальнику угрозыска Бурлакову Ефиму Ивановичу». Ему и передай. Он был добр ко мне. Это он устроил меня тогда на морзавод. Передавай привет от Василия Ивановича Скоморохова. Он знает. Такое мое настоящее фамилие. Да, на конверте написано: «После моей смерти». Ты это зачеркни. Я бы мог прожить еще лет десять… Ермак бы полностью отсидел. Негоже это. Ермаку скажи, что я с а м… написал. Только не мог сразу решиться отдать. Может, так и не решился бы, кабы он тебя не прислал. Значит, ждет…

— Спасибо. До свидания, Василий Иванович!

— Прощай, Санди. Иди!

Я крепко пожал ему руку и ушел какой-то смущенный. Почему-то я даже радости не мог испытывать в этот час. На улице меня ждал встревоженный Олежка.

— Скорее, Санди, бежим за угол! — Он схватил меня за руку и потянул за собой.

Я понял, что дорога каждая минута, и не брыкался. Он затащил меняв какой-то переулок. И вовремя: в конце улицы показались хулиганы из шайки Великолепного.

— Скорее, скорее! — торопил Олежка.

Мы прошли через овраг, застроенный серенькими домишками. Там проходил трамвай. Мы вскочили в первый попавшийся вагон.

— Как мне увидеть товарища Бурлакова? — спросил я пожилую секретаршу в роговых очках.

— Проходите. Он у себя.

Товарищ Бурлаков сосредоточенно рассматривал какие-то снимки на пленке и курил. В пепельнице горкой вздымалась груда окурков. Он не сразу поднял голову. Но, когда поднял, я сразу узнал инспектора. Он нисколько не изменился с того дня, когда приходил в интернат для слепых, — такой же рыжий, кареглазый, веселый и доступный.

— Это вы? — изумился я.

— Наверно, я! А ты, собственно, кто? Лицо знакомое.

— Санди Дружников. Помните, вы угощали троих ребят шоколадом? Ату, Ермака и меня. На Приморском бульваре.

— А-а! Санди, который делает корабли! Прекрасные корабли. Сколько раз я любовался ими в витрине Дворца пионеров.

— Я уже давно настоящие делаю. Вот скоро сойдет со стапеля. Как я рад, что это вы! Вот удача Ефим Иванович…

И вдруг неожиданно для самого себя я всхлипнул. Это было отвратное зрелище: высокий, широкоплечий парень восемнадцати лет плакал, как девчонка.

— Ну-ну, Санди! — Бурлаков даже сконфузился. Стыдно стало за меня.

Он сунул мне в рот папиросу и дал закурить. Я вытер слезы надушенным платочком, так как у мамы ужасная привычка отдушивать все белье (вот бы меня сейчас видел дедушка Рыбаков!), неловко закурил, не затягиваясь, и кое-как овладел собой.

— Попал в беду? — сочувственно полюбопытствовал Бурлаков, отодвигая снимки.

Черт побери, кажется, он принял меня за стилягу, попавшего в дурную компанию. Невольно я ухмыльнулся.

— Нет? Тогда чем обязан визитом?

Волнуясь, торопясь, перескакивая с пятого на десятое я рассказал все, что надо было ему знать. Под конец рассказа я совсем успокоился: доброжелательно и честно меня слушали. Я еще не закончил рассказа — не успел про письмо, — как он вызвал по телефону троих сотрудников. Одним из них оказался Анатолий Романович. Он довольно сухо кивнул мне головой. Двое других сначала показались мне похожими друг на друга. Оба в форме, подтянутые, мужественные, подчеркнуто серьезные. Но потом понял — не похожи. К тому же майор Зимин постарше и попроще. Цельный — весь тут. Лейтенант Сенчик был чем-то уязвлен. Гонорист и любил, кажется, подкалывать. В общем, все трое славные парни!

— Они занимаются делом Великолепного… — пояснил мне Бурлаков и, чем-то весьма довольный, велел мне снова все рассказать по порядку.

— И не торопись, не упускай ни одной детали, — добавил он.

Я снова рассказал все, уже увереннее, напирая на те места, которые, как я заметил, особенно заинтересовали Бурлакова. Вчерашняя история с Леночкой вызвала бурные одобрения. Все оживились. А потом я передал сегодняшнюю встречу с Василием Ивановичем.

— Показание?! — недоверчиво воскликнул Ефим Иванович. — Ты мне ничего про него не сказал.