Все ближе дом. «Дельфин», как старый ветеран, весь в шрамах, подсчитывает да зализывает свои раны. Плавание было трудным. Дожди, снега, штормы, изматывающие качки, глубоководные траления, длительные якорные буйковые станции, сложные заходы на ощетинившиеся острыми скалами острова, когда вокруг бушуют белые от ярости, свирепые буруны. Неудачи с приборами. То лопается трос у дночерпателя, то пропускает воду кожух подводного радиометра, и надо срочно заменять прокладки, то неполадки с лебедкой…

Без излишней скромности отмечу, что в таких случаях вместе с механиком непременно покличут и Санди Дружникова, покладистого малого.

«У Санди чертовски ловкие руки!»— не раз слышал я о себе. Поработали бы они на морзаводе да еще в бригаде Баблака, стали бы у них «золотые» руки. Вот когда мне пригодилась моя рабочая сноровка!

Обо мне на корабле говорят так: «Санди — славный парень, не боится никакого труда, никогда не хандрит, не ноет. С ним весело!» Отзыв этот мне приятен, и сообщаю о нем с гордостью. Потому что — знаю по себе — некоторые в дальнем плавании тяжелы…

Но есть налицо и другой отзыв — человека, которого я безмерно уважаю, — Филиппа Михайловича Мальшета… Он усомнился во мне как в будущем ученом, исследователе. Это обидно! Но требуется разобраться толково: прав ли Мальшет?

Вот мы были на Кубе. Простояли там неделю. Чинились, запасались водой. Были встречи с учеными океанологами, и, самое главное, посетили дом, где жил и умер Эрнест Хемингуэй. Его «Старика и море» я всюду вожу с собой.

Я без пяти минут океанолог. По возвращении на родину тут же отправляюсь в Ленинград сдавать экзамены экстерном. Мальшету или моему деду Николаю Ивановичу и в голову не придет, что самое любопытное на Кубе — это дом Хемингуэя. Для них главное — работа океанологов. Сравнить, узнать, что нового; если надо, поделиться достижениями океанологии и океанографии. Ничего другого для них не существует.

Ученый ли я по при зван и го? Я очень увлекаюсь океанологией, радостно работать на станциях и по обработке наблюдений. Для меня это как праздник. Но никак нельзя сказать, что океанология для меня — всё! Далеко не всё!

До сих пор я, как и в детстве, больше всего все-таки люблю… корабли. Во всех портах, на всех стоянках я первым делом интересовался кораблями. Как они построены, их оснасткой, водоизмещением. Какие сплавы используются для надстроек, рубок, кожухов, спасательных шлюпок. Особенно меня интересует применение в кораблестроении пластмасс и синтетических материалов, потому что тогда судно легче. Потихоньку от друзей-океанологов я люблю в свободный часок чертить на ватмане — просто так, для собственного удовольствия, — карандашом, тушью или акварельными красками чертежи разных кораблей, будь это барк, или шхуна, или старинная бригантина. Мысленно я всегда видел свои корабли. Особенно меня преследовал один — на подводных крыльях.

Прекрасный, мощный, стройный корабль, он несся легко, как призрак, чуть касаясь верхушек волн, — над водой! День ото дня я видел его все яснее… Удивительный корабль! Он совсем не зависел от бури, на нем никто не страдал от качки. Он не мог потонуть, Это не было среднее между кораблем и воздушным лайнером, это было качественно иное. До чего он был прекрасен!

Однажды я не успел спрятать чертежи, и Мальшет, вошедший внезапно, долго рассматривал чертеж.

— Странно, — процедил он недовольно, подозрительно глядя на меня, — никогда не видел, чтобы ты в свободное время занимался океанологией. Ну, хотя бы вычертил разок схему течений или сконструировал самопишущий прибор… Кстати, мне необходим такой, и я никак не справлюсь.

— У всякого свое хобби, — уклончиво ответил я. — Когда я работал на кораблестроительном заводе, я зачитывался книгами по океанологии, как романами. Я с удовольствием помогу вам. Если сумею, конечно. А вы недовольны мною, Филипп Михайлович?

— Нет, я бы этого не сказал, — подумав, ответил Мальшет. — Ты добросовестный работник. И руки у тебя золотые. Но голова занята чем угодно, только не наукой. Да ты не огорчайся, Санди. Просто ты еще слишком молод!

Но я огорчился, и даже очень. Мне двадцать третий год… Мальшет в моем возрасте создал проект дамбы через Каспий, о котором велись дебаты по всей стране. Вот кто целеустремлен! Со своим Каспием Мальшет потерпел поражение, но он не забыл и не сдался. Копит силы и знания для нового натиска.

А я… работаю океанологом, пишу о своей жизни, мечтаю о новой книге — приключения в Атлантике, вынашиваю облик невиданного корабля, стремлюсь к путешествиям, но, едва скрылся родной берег, начинаю тосковать о доме, о близких — оттого и родилась эта книга. Не разбрасываюсь ли я?

И еще тайна, от всех запрятанная в душе. Люблю девушку неповторимую, не похожую ни на кого, гордую, строптивую. И ни слова ей о своей любви. Бывал у Южного полюса, а разве не могла она за эти два с половиной года полюбить другого парня? Очень просто! А что, если я потеряю ее? Ведь я же не смогу, никогда не смогу полюбить другую женщину! Потому что второй такой нет, а другой, обыкновенной, мне не надо. Заурядной, как Лялька Рождественская. Дольше часа-двух я и выдерживать не мог ее общество.

Но ответит ли мне взаимностью моя единственная? Что я для нее? Никто меня так не игнорировал, как она. Письма ее так коротки — несколько строк. Лялька исписывает для меня целые тетради. Это от Ляльки я знаю все дорогие новости: что Ермак получил повышение — его очень ценят в угрозыске, что Иван Баблак женился на Римме, а морзавод преподнес им свадебный подарок — однокомнатную "квартиру в новом доме. Новоселье праздновала вся бригада. Ермак тоже был — с Лялькой. Что Майка дружит с Гришей Кочетовым. Взяла над ним шефство, а теперь как бы не кончилось это шефство свадьбой. Что Шурка Герасимов неожиданно для всех поступил на китобойное судно, для начала матросом, и ушел в дальнее плавание. «Может, встретишь его, Санди, в Атлантическом океане?»