Я осознанно пропустила часть коротких воспоминаний о том, как она сходила с ума от безнадёжности.

Открылось следующее важное воспоминание.

— Джейн, я нашла тебе работу, — младшая сестра шестнадцати лет стояла на кухне рядом с будущим деканом света. — В академии ищут учителя практической магии для светлых и учителя танцев. Я сказала декану, что приведу тебя.

— И зачем ты это сказала? — проворчала девушка.

— Тебе будет полезно поработать там. Помнишь, что сказал твой доктор? Ищите новые впечатления, знакомства, заведите животное или найдите кого-нибудь, чтобы заполнить пустоту в сердце от утраты.

— Он просто надеялся, что я предложу ему ни к чему не обязывающее свидание. Кретин. Видимо, знать не знает, что такое траур, — Джейн стучала большим ножом по доске, перебивая мясо в фарш. Она была одета в чёрное и в целом выглядела потрёпанной — совсем запустила внешность, борясь с внутренними проблемами.

— Но совет-то дельный, — девочка откусила яблоко. — Это логично. Позаботься об учениках, пообщался с новыми коллегами. Знаешь, у нас есть очень симпатичный преподаватель на кафедре общеобразовательных предметов.

— Ещё хоть слово в подобном ключе и я швырну в тебя мясом.

Не восприняв угрозу в серьёз, младшая продолжила:

— И декан у нас лапочка. Правда, чуть постарше тебя.

Кусок свинины прилетел ей в голову, вызвав визг и заставив девочку убежать в ванную.

Из пола поднялись виноградные лозы. Они подобрали кусок и бросили в таз с водой. Прополоскали и доставили на разделочную доску.

Несмотря на возражения, Джейн пришла в назначенное время на собеседование. Её наняли и понеслись рабочие будни.

Её раздражали коллеги. Особенно женщины. Особенно замужние и вдовы. Одни были ненавидимы за семейное счастье. Другие за возраст — почти все вдовы были в преклонном возрасте и их супруги умирали по естественным причинам. Таких как Джейн не было. Ей не с кем было поговорить. Всё, кто слышал её историю, начинали сочувствовать и рассказывать, что всё образуется, но это не могло ничем помочь. Только залило.

Что ещё страшнее, день за днём Джейн видела студентов. Сначала пыталась их любить и опекать. Убеждать себя, что могла бы однажды воспитывать мальчишку, такого же как они, но…

«Её малыш не был бы…»

…Таким ленивым.

…Таким глупым.

…Таким зносчивым.

…Таким бездарность.

…Таким хамом.

…Таким лжецом.

…Таким лицемером.

…Таким занудой.

…Тем самым раздражающим «весельчаком».

…Тем самым зубрилой.

…Тем самым задирой.

…Той самой жертвой общей травли.

Нет, нет, он был бы простом золотым ребёнком, не таким как эти.

Но они живы, а её сын — нет. Джейн пыталась их любить, но всем сердцем ненавидела. Ненавидела за один лишь факт их существования. Пусть этого и не было заметно — Джейн очень старалась заботится. Но о её доброте стали ходить шутки. В сочетании со слухами о причинах этой доброты к ней приклеились прозвища «Всемирная мать», «Нянька всея академии» и прочие. Ничего обидного, но Джейн не считала нормой такие шутки. В её жизненной ситуации не было ничего смешного, чтоб лепить клички.

А вот «Её малыш не был бы…»

…Таким жестоким.

Ужасная работа. Неблагодарная. И совсем не помогает справится с горем. Становится только хуже.

Сил пытаться не осталось — Джейн перестала скрывать, что на дух не переносит эту работу, но и другую никак не могла подобрать.

Она нравилась декану — отнюдь не в профессиональном смысле — а потому, пусть и не получая взаимности, он многие её нарушения замалчивал и игнорировал.

Так шли годы. Становилось лишь хуже. Протекция со стороны декана слабела, но набирали силу иные вещи: скверный характер, становившийся ярче возрастом, и уважение окружающих к длительности работы в пять, десять, пятнадцать лет… И вот тётку, унижающую студентов и коллег уже не выставить с места работы.

Джейн ненавидела академию, но отпуска ненавидела ещё больше, ведь оставаясь с братьями, сестрой и племянниками, чувствовала себя бесконечно одинокой.

Примерно во времена, когда обучались родители моих родителей и отчима, должен был бы учиться и нерождённый ребёнок старухи.

В те годы она стала ещё злее. Слишком отчётливо чувствовала, что студенты не смогут заменить ей семью. Слишком размывались грани разумного в сравнениях: студенты были ужасны, а сын — или точнее то, каким старуха его представляла — был просто идеален.

В день, когда он должен был выпуститься, спустя двадцать лет после трагедии, вдруг стало легче. Боль не исчезла, но, дети стали раздражать меньше.

Мадам Лониан перестала ненавидеть детей. Впрочем, им это не сильно помогло — пусть и без ненависти, она всё равно их травила. Чуть меньше, чем раньше.

Никогда не думала, что скажу это, но… сейчас она вполне себе добрая. По крайней мере она не доводит выпускников до слёз прямо на вручении дипломов и не называет отбросами за то, что в их дипломах не только пятёрки.