Шрифт:
А потом спросила меня Мама: «Правда ли, што говорят, што ты (это я) с женщинами… имеешь?..»221
И тут я сказал Маме такое, што, может, и сам не понимал в себе, ибо сие не от ума… а от духа…
Вот. Сказал я: «Дух мой мучается… люди соблазняют… Пьяный – творю пьяное!.. Но в трезвости вижу нутро человечье… и так больно… так больно… што только в пьяном огне забываю…» – «А пошто, – спросила Мама, – не берешь на себя муку, а топишь ее в вине?» – «Потому што срамоту вижу только в отрезвлении… потому трезваго к себе не подпустят человеки». – «А нас видишь ты? нутро… видишь?» – тихо спросила Мама…
И такое страшное увидел я… што сказал Ей: «Помни, ежели меня с тобой не будет… то великую муку твою выпью… и в тебя волью радость великую… ибо мука земная – во царствие путь… Где ноги твои слезами радости омою… А боле не спрашивай!..» Но уже она не спрашивала. Тихия слезы капали на мои руки… И она шептала, целуя мои пальцы: «О, мой Спаситель, мой Бог, мой Христос!»
И уже уложив ее на кушетку, я услыхал ея шепот. Будто сквозь сон: «Молю тебя… обо всем этом… Аннушке не говори! Не надо!..»
Не скажу…
Только сам думаю, што это: бабье, а не царское… – Молить, просить, как нищая… А вол одеть должна, как Царица.
Што ж это?
15/3-15 Князюшка Н. Н.222
Кабы кровать В[еликого] кн[язя] Александра] Михайловича]223 да заговорила, и узнал бы В[еликий] князь Н[иколай] Николаевич], какой по счету муж у своей жены224, то перестал бы пыжиться… што, мол, «наши жены, как стеклышко».
Штеклышко-то штеклышко, а кто в яво глядится: эх, дурак!
Паскудней и развратней этих двух сестричек: Мил[-ицы]225 и Наст[асьи]226 я не видывал… их язычок похуже подтирки, дырявой подстилки из дворового нужника. Эх, и погань же! Я видывал скверных баб, што душу в скверности моют… но и у тех, бывает, найдет – покаяться дух хочет, и тогда в слезах изливаются: «Не говори, не поминай скверности, дай душе на солнышке погреться!»
А у этих – нет.
Позовут на беседу, так только и слова, што про похабное… Кто, да кто! – Где, да как?!.
У, поганые!
А тут Настюша задумала к Маме вернуться… (ее уже Мама коленом под жопу через это самое)… А как вернуться-то?..
Смекнула баба такое: давай ущемлю у Мамы «женску муку, – пущай приревнует». – Знает, стерва, што в таком деле баба сущий змий… Задумала и пошла рыться в говне. Подзудила старого боровка – свово князюшку, тот направил свово подручного (воняло такой у него был, тоже Наст., как стеклышко, проглядел) полковника Белинского227… И приказ яму отдал: «всяку грязь про Распутина, всю пакость собери… За это в большие люди выпущу!» Вот. А тот – рад стараться. – Известно, пакостники – хлебом не корми – в говне покопаться. Вот… 228
И пошла потеха! Все выпотрошил… И где, и когда, и с кем?., и целу ль ночь, аль полночи… А как все собрал, точно букет цветов – Царю-батюшке поднес… А тот грит: «Как мужик не паскудит, – все ж домой чистый приходит; а вот баба поганая – погонь домой несет». Вот…
«А посему, – грит, – свелю всех этих самых княгинюшек и енеральш подале от мово дворца! Не неси в дом заразы!» Вот…
А потом… еще сказал: «а што касается В[еликих] К[нягинь] Мил[ицы] и Наст[асьи], так про них и писать не надо… по глазам кошку видать!» Вот…
Так с ничем и отъехал княжий холоп… и князю ще спек, то и будет.
Обо всем этом я в скорости через Аннушку прознал. И порешил: «Погоди, князюшка, ты меня через баб опоганить хотел, а я тебя другим пройму, поглядим, кто – кого?!» Вот…
Одно могу сказать: я человек не злобственный… Крови боюсь… не хочу крови… Никогда свою силу кровью не тешил… а мог бы!..
Только тех, што ко мне в сурьез лезут, николи не забываю… и люблю потешить себя, когда их гонют… когда мимо мово окошка бегут от нагайки… Это люблю!
Попляши, сукин сын… Это здорово!
И вот я как потешил себя… Опосля той истории, это было в первый год войны, как Джунков[ский] передал в Ставке Папе донос на меня, который настрочил енерал Андриан!.. И как Джунков[ский] ошпаренным щенком от Папы выкатился… я сказал А. А. Макарову: «Шугни, брат, енерала Анд., – пущай в бабьи сплетни не лезет». «Ладно, – грит, – можно шугнуть. Пущай нос не задирает, а то, пискун, на докладе сказал: “Москва служит Царю-Батюшке, а Питер – мужику-блядуну!”»229.