Вот и всё.

Севшим голосом тихо спрашиваю:

– Может, запросить повышение? Всё-таки двадцать лет в стажёрах, я, э-э…

Лицо у Хан Ханыча неуловимо меняется. Часы на стене начинают цокать раздражённо, и книги служебной библиотеки в шкафах за стеклом мелко трепещут, точно предвкушают развлечение.

– Так ведь ставки нет, Ларочка, – очень ласково говорит директор. – Марья Коще… то есть Константиновна на пенсию пока не собирается. Куда мы вас переведём? Даже стол ставить некуда.

Наверное, с более твёрдым характером можно было бы возразить. Ну, стукнуть кулаком, рявкнуть, пригрозить, что напишу кляузу в центр. Почему бы, в конце концов, не заменить ставку стажёра на ставку инспектора? А работать я и на подоконнике могу, так даже удобнее!

…но я ничего такого, конечно, не делаю.

– Конечно, – тихо, придушенно отвечаю я – и выхожу.

Спина у меня очень прямая; серый шерстяной свитер кажется страшно колючим.

Обидно до слёз.

Ночью мне снятся кошмары про самоопределение. Всюду тролли и зыбь, макабрический хоровод, гогот, писк и визг… Зажимаю уши, зажмуриваюсь – и всё исчезает. Мимо в кигуруми летучей мыши проплывает Лена из книжного.

«Кто ты?! – кричу я ей. – Книгопродавец, книготорговец, книготорговка?!»

«Книготоргоблин!» – отвечает она и хохочет в голос.

Мне хочется спросить, кто же тогда я, но всё понятно и так.

Неудачница.

Просыпаюсь уже после полудня, в поту. Простыни сбиты в ком; одеяло валяется в ногах.

Холодно.

За окном серо, сумрачно. Откуда-то пахнет табаком, хотя соседи вроде не курят. Пол как будто ледяной – отопление ещё не дали; который год обещаю себе купить обогреватель и набросать на старый, скрипучий паркет ковры в два слоя, но летом забываю, а осенью всякий раз думаю, что вот-вот включат батареи. И отчего б не потерпеть?

И так всю жизнь.

В холодильнике из съедобного – кусок сыра (с прошлой недели), одно яйцо (неизвестного происхождения) и горбушка, вернее, уже сухарик. Молока нет; кофе тоже закончился. Печаль печалью, а завтрак никто не отменял, так что, похоже, мрачное затворничество откладывается на неопределённый срок: пафосно грустить дома хорошо, когда там есть что положить в тарелку и налить в бокал.

«Если так, – загадываю про себя, – то сегодня буду гулять по городу как турист, а не как инспектор».

Что ж, воплотить это в жизнь оказывается чуть сложнее, чем загадать.

С первым пунктом, найти понтовую хипстерскую кофейню, я справляюсь быстро. А вот со вторым – позавтракать в своё удовольствие – не задаётся. Крепнет ощущение, что я тут не на своём месте. Как чайка среди мрачно-интеллектуальных воронов: обычная женщина в растянутом свитере и голубых джинсах-скинни, когда вокруг однотонные худи, оверсайз, очки с умно блестящими стёклышками и пальцы, которые быстро порхают над клавиатурами планшетов. Все, как сговорившись, пьют американо, фильтр, аэропресс; я же беру карамельный раф с чувством вины, потом наугад тыкаю в меню. Выпадает странное слово «шакшука» и чизкейк.

Шакшука, кстати, оказывается яичницей с помидорами.

После завтрака отправляюсь гулять. Подсознательно сторонюсь мостов; почти жду, что на хвост сядет какая-нибудь мерзкая зыбь, но, видимо, даже нечисть чует что-то не то и избегает меня.

«Может, вообще уволиться? – размышляю, сладострастно изводя себя негативными сценариями. – Уволиться, да… Сначала буду долго проедать бабушкину библиотеку, а потом… потом пойду в коучи!»

Эта идея мне почти нравится.

А что? Склепаю видеокурс, открою набор на семинар, буду чистить ауры целительными чаячьими воплями. Вы когда-нибудь слышали, как кричит чайка? Звук запредельного ужаса, истерика, выкрученная на максимум. Просто физически невозможно слушать чайку и концентрироваться на своих проблемах: единственное, о чём получается думать – это беруши. Одна минута – и наступает просветление. Две – и живьём возносишься на небеса.

Когда я в шутку воображаю себе логотип моих будущих курсов по очистке ауры, за рукав меня хватают. Приличная с виду женщина лет тридцати, черноглазая и смугловатая, в немаркой осенней куртке, брюках и кроссовках – от цыганского в ней только повадки. И кодовая фраза:

– Девочка, девочка, дай я тебе погадаю!

Мне становится смешно. Ага, девочка – старше тебя.

– Нет, спасибо, – говорю вежливо.

– Получишь то, о чём просишь, но не то, чего хочешь! – выпаливает цыганка. Не то предсказывает, не то угрожает, по интонациям и не поймёшь. – Дай погадаю! Девочка!

Разворачиваюсь и ухожу; она продолжает кричать что-то вслед о венце безбрачия, завороте на работу – антинаучная чушь, противоречащая последним открытиям в области теоретической магии. Мне должно стать противно, но делается только смешно. Сама ты девочка, хочется сказать; я помню, как в магазинах полки были пустые, и за едой приходилось лететь на залив, ловить там рыбу по-чаячьи; мои мама с папой так устали читать плохие новости, что уехали в тайгу, к медведям, до сих пор там живут и раз в пару лет шлют мне мешок кедровых орехов.