Эд потёр нос, что-то вспоминая. В глазах плясали искры веселья. Ему нравились эти воспоминания. В те годы он был счастливие. Да и в целом… был «собой».

— Я просто был весьма продвинутым для своего возраста и с шилом в одном месте, вот меня и пустили со словами «по идее, умереть не должен». Я на втором курсе некоторым четверокурсникам фору давал.

— Вот! А тебе фору дают перваки, — один из парней обратился к приятелю. — Я ж тебе говорю, просто так ради шутки туда глупо соваться.

Ребята удалились, продолжая спорить об участие в конкурсе.

Эд вернулся к графику, закончил записи, смял бумажку и спрятал в карман. Карандаш вернул владельцу.

— Пошли, солнышко.

Он зашагал к выходу.

Я на секунду задержалась. Красная надпись на листочке привлекала внимание. Поколебавшись лишь секунду, я сдёрнула листок и спрятала в карман в тот момент, когда Эд оглянулся посмотреть, почему я не иду.

…

107. Луна.

…

Мы неспешно шли по улице в направлении дома. Необходимо было зайти в булочную.

Я сосредоточенно смотрела под ноги на потёртую тысячами ног и дождей брусчатку. Мысли об ошибках и намечающемся конкурсе крепко переплетались.

Победить в конкурсе — круто. Провалиться на простых экзаменах — позор.

Я опозорила не только себя, но и Эда. Показывает он это или нет — он переживает и расстроен.

В каком-то смысле это позор даже для мамы. Но она не придаёт магии такого значения, как Эд.

Не хочу этого признавать, но Джастин прав: я не повод для гордости.

Может, победа на конкурсе это исправит? Пусть не первое место, даже Эд его не занял, хотя казалось бы, кто, если не он… Пусть не второе — Эду я значительно уступаю и в силе дара и в уровне подготовки на момент участия. Но третье-то я могу взять. Должна.

Просто чтоб… не заставить его пожалеть.

Возникло странное чувство, будто я думаю или делаю что-то не так, с лёгким намёком на дежавю.

— Та мазь, которую ты вчера принесла мне, — учитель вдруг легонько ткнул меня в плечо, привлекая внимание.

Я повернула голову, ожидая продолжения фразы. Эд задумчиво потирал кончик носа.

— Хороший состав. Есть кое-какие ошибки, но хороший, правда хороший. Потом обсудим ошибки.

— Ладно, — я вернула взгляд к брусчатке.

— Ты на меня не обижаешься?

— Обижаюсь? — я вскинула бровь. — Ты имеешь ввиду вчерашнее?

— Ну да… я не хотел на тебя кричать.

— Ты больше кричал на маму, — я пожала плечами, меняя траекторию движения и подходя к двери пекарни.

— В этом ты права, — мы зашли внутрь. Эд придержал дверь зашедшей следом бабульке.

Эд указал пекарю на необходимые нам товары и уточнил:

— Ты чего-то хочешь, солнце?

— Таф, — я указала на блюдо со стопкой крупных шариков из сладкого мягкого теста на тонких деревянных палочках. — С какой они начинкой?

— Клубничное варенье.

— Давай-ка их возьмём не здесь. Знаю очень хорошее место.

Пекарь нахмурился услышав такое высказывание, но ничего не сказал. Сложил покупки в протянутый Эдом мешок и обменял на монетки.

Мы с учителем вышли из заведения и двинулись дальше.

Эд мягко потянул меня за локоть в переулок.

— Пошли дворами. Так быстрее за тафами.

Мы шли по узким и не очень проходам между цветными коробками домов. Где было побольше места, возились люди, дети играли, зачастую придумывая правила на ходу.

— Странная игра, — Эд проводил взглядом детей. Они кидались камешками в нарисованные на земле клеточки, выкрикивая при этом случайные, казалось бы, цифры — постоянно разные.

— Там система начисления очков своеобразная, — объяснила я. — Побеждает тот, кто наберёт сто. Надо попадать в разные углы разных клеток. Если промахнулся, очки за следующие попадание снижаются.

— Ничего не понял, но очень интересно. В наше время правила игр были проще: кидаешь камнем в мишень, которую держит друг. Промазал — лох. Попал — крутой. Попал в друга, а не в мишень — встаёшь на его место.

— Суровые игры уличных детей, — усмехнулась я, вспоминая рассказы Эда о его дружбе с детьми-беспризорниками.

— Мы были туповаты для сложных правил, но достаточно изобретательны, чтоб придумать тысячу способов напугать безумного старого алкоголика, — весело заметил Эдмунд и, потерев переносицу, пробормотал. — Да просится мне это на смертном одре.