Возвращаться домой не хотелось.

– Да что с тобой не так, Квинт?! – Геллия с силой поставила тарелку на стол и с вызовом посмотрела на него, - Ты что, не понимаешь, насколько это опасно?!

Квинт взвился:

– Я военный, Харон тебя побери! Военный! Это моя работа и мой долг!

Этот разговор повторялся раз за разом, по несколько раз на дню – и сейчас даже первых слов было достаточно для того, чтобы вывести его из себя.

– А остальные твои сослуживцы?! – воскликнула Геллия. Квинт бросил быстрый взгляд на дверь комнаты, где спала Калавия, и шикнул на нее. Она все-таки прислушалась и опустила голос, но теперь с каждого ее слова сочился яд, - Что, они не военные? Что-то они не рвутся на смерть ради этого твоего “долга”.

Губы растянулись в издевательской усмешке:

– Гелллия, ты серьезно? Я трибун, донабор десятого на мне, у меня все списки на руках. За исключением десятка тех, кто не может встать в строй, все вызвались быть эвокатами[1]. Все. В следующий раз придумай хоть что-нибудь новенькое.

И она придумала.

Дверь в комнату открылась с тихим скрипом. Задремавший было прямо над стопкой табличек, Квинт встрепенулся.

На пороге стояла Калавия. Сонная и чем-то расстроенная, она сжимала в руках свою любимую куклу.

– Калавия? Что случилось? Тебе приснился плохой сон? – зевнув, спросил Квинт.

Квартал за окнами молчал. Прохладный воздух проникал в комнату через распахнутое окно. Сейчас должна была быть глубокая ночь.

– Пап… - тихо сказала Калавия. В ее голосе звучали слезы, - Пап, а ты правда не вернешься?

Вопрос прозвучал словно гром посреди более-менее ясного неба.

Отгоняя прочь от себя мысли о худшем, Квинт с опаской уточнил:

– Ты о чем?

– Мама сказала, что, если ты пойдешь на Восток, ты не вернешься, - всхлипнув, ответила Калавия, и все его надежды разлетелись на жалкие осколки.

– Калавия, - Квинт сел на корточки, поравнявшись с ней в росте, - Мама ошибается. Я вернусь через несколько лет, все будет хорошо.

Губа Калавии задергалась:

– А мама говорит, что нет! Мама говорит, что ты никогда-никогда не вернешься и мы с ней останемся одни! – слезы брызнули из ее глаз. Она отбросила куклу прочь, на пол, и теперь та словно бы смотрела на Квинта с осуждением.

– Папа, почему ты мне врешь?! – вскричала Калавия.

На то, чтобы удерживать спокойное выражение лица ушли все остатки самообладания.

– Почему вру? – удивленно переспросил Квинт.

– Потому что вре-е-е-ешь! – воскликнула Калавия, срываясь на рыдания, - Папа, ты что, правда совсем-совсем меня не любишь?!

Это был уже удар под дых. Квинт шумно выдохнул, пытаясь успокоиться и задвинуть на задворки сознания желание прямо сейчас разбудить Геллию, высказать ей все и навсегда хлопнуть дверью.

Калавия не заслужила такого. Калавия не должна была этого слышать.

Кое-как справившись с накатившими эмоциями, Квинт обнял дочь и погладил ее по голове:

– Я тебя люблю. И не слушай никого, кто пытается тебя убедить в обратном.

Ноги несли Квинта куда угодно, только не домой.

Только не туда, где его ждал очередной скандал – и похороны, теперь уже окончательные и высеченные в камне, прямо как его новая должность. Пелена спала с глаз – и теперь Квинт не понимал только одного. Как он ухитрялся все это время не замечать, какая Геллия на самом деле?

– Ты совсем рехнулась?! – ладони сжались в кулаки, и Квинт удерживал себя в руках на одной силе воли, - Ты что наговорила нашей дочери?!

– А что такого?! – голос Геллии тут же сорвался на крик, - Я просто сказала ей правду! Если бы ты ее любил, ты бы не собирался бросить нас на произвол судьбы и голодную смерть! Что, скажешь, я не права?!

Ярость переполняла. До последнего кончика волос, она клокотала везде внутри и требовала выхода.