У меня перехватило дыхание.

Она казалась такой хрупкой, такой… беззащитной, и такой… красивой.

Никогда до этого Антигона не казалась мне красавицей. Да, у неё был свой шарм, своя прелесть — но не более.

Ни длинных, как у Мириам, ног. Ни пышной, как у Алевтины, груди. Ни томного и манящего, как у многих моих пассий, взгляда…

Но сейчас я понял: краше неё нет никого на белом свете. За её веснушки, за её оранжевую луковицу вместо причёски, я буду драться до последней капли крови.

В лицо прилетела подушка.

Она ударила с такой силой, что я грохнулся затылком о стену, чуть не упал, и так и остался стоять, на полусогнутых, оглушенный и обескураженный.

— Ты чего кидаешься? — спросил я, прикрываясь всё той же подушкой.

— Са… Сашхен? Это ты? — голос у Антигоны был растерянный.

— А кто же ещё? Восставший зомби?

— В это я верю гораздо больше.

Голос её так и сочился сарказмом.

— Издеваешься?

— В зеркало на себя посмотри.

Я пересёк комнату и посмотрел в ростовое зеркало, заменяющее дверцу шкафа.

Антигона была права.

Зомби и те обычно выглядят приличней.

Волосы, побелевшие после смерти, были всклокочены и с одной стороны запеклись от крови. Как и половина лица, где глазница представляла собой заполненную бурой коркой яму.

Рубашка, куртка — всё выглядело так, словно на меня опрокинули тазик битых яиц, приправленных кетчупом.

Всё остальное было изгваздано в земле, тут и там налипли сухие листья и прочий мусор.

— С глазом это серьёзно? — спросила из-за моей спины Антигона.

Пока я любовался собой, она успела одеться, скрутить волосы в гулю на макушке и даже умыться — веснушки на её личике сияли, как новые медные копеечки.

— Не знаю, — честно сказал я. — Боли я уже не чувствую, но…

Я поднёс пальцы к глазнице, но отдёрнул: боялся почувствовать пустоту.

— Марш в душ, — приказала Антигона. — Я пока кофе сварю.

И я почти её послушался, опомнился уже в дверях.

— Постой! Я же сказал тебе уходить. Здесь опасно! Ты могла погибнуть, пока я…

Лицо начало трескаться, в глазнице запульсировала боль, прорвала корку и пролилась кровавой слезой.

Этого ещё не хватало. Совсем расклеился, кадет. Стыдись.

Мысль была настолько неожиданной, что я вскинулся. Показалось, Алекс стоит рядом, прямо за моим плечом. И тихонько посмеивается.

Успокойся, кадет. Послушай девочку. Она у нас умненькая.

Не то, что ты, разгильдяй, — звучало в послевкусии.

Мне стало стыдно.

— Так почему ты не ушла? — холодно спросил я Антигону.

— Я хотела, — она пожала плечами. — Нет, честно… Но когда пошла переодеться, на подушке нашла вот это.

И она протянула мне письмо.

Я моргнул.

Почерк принадлежал Алексу, в этом не был никаких сомнений. Эти куриные буквочки, этот широкий росчерк в конце каждой строчки…

"Звезда моя! Прости, что покидаю вас столь неожиданно, но поверь: если б я мог, поступил бы иначе.

К сожалению, обстоятельства складываются таким образом, что без меня вам будет лучше. Самое главное, что вы должны уяснить: меня не надо спасать. У меня всё хорошо, а будет ещё лучше.

Заботься о Сашхене — ты же знаешь, он большой ребёнок, и надобен за ним глаз да глаз. Девочек береги.

Моя драгоценная дочь, запомни следующее: агентство теперь на тебе, все бумаги в порядке и находятся у господина Плевако. Думаю, ты прекрасно со всем разберешься.

Как долго медлил я!

Как долго не хотела

Рука предать огню все радости мои!..

Но полно, час настал.

Готов я. Ничему душа моя не внемлет.

Уж пламя жадное и жизнь мою приемлет.

До свидания, родные мои. Ваш любящий А… "

Я поднял глаза от письма. А потом процитировал: «моя драгоценная дочь»…

Антигона фыркнула.

— Свежо предание.

Я моргнул. Пожал плечами. Сделал над собой усилие, и открыл рот.