Испытывать судьбу, когда на тебя направлено два десятка стволов, затея не из лучших. Я положил калаш, двумя пальцами вытащил пистолет, поднял руки, показывая, что больше ничего нет, и сделал положенное число шагов в обозначенном направлении. Редбуль заглянул нам в глаза.

— Да вы заряжены, ребятки.

— А чё бы нет? — ответил Грызун. — Мы с сушки, нам положено быть заряженными.

— Разберёмся.

— Из леса людоеды могут набежать, — на всякий случай предупредил я. — Как бы беды не случилось.

— Это вряд ли, — покачал головой редбуль. — Здесь территория Красного анклава, людоеды к нам не полезут.

— Вот как? А я думал, здесь всё Загону принадлежит.

— Анклав не Загон! — повысил голос редбуль. Похоже, моё замечание пришлось ему не по вкусу, да и другим редбулям тоже.

— Ну, нет, так нет, я просто предположил.

Связывать нас не стали, невелика проблема два старателя, пусть даже под дозой. Да и не враги мы для редбулей, они сами показывали это своим отношением. Пока шли, я попробовал снова прочувствовать те потоки, которые начали тянуться ко мне с Приюта. Да, это реакция на опасность, очевидно, одно из преимуществ, получаемых человеком от нанограндов наравне с регенерацией и выносливостью. Только это не всегда срабатывает, или я ещё не научился им пользоваться. Чем шире и ярче поток, тем сильнее угроза, может быть, поэтому я выбрал направление, где сидела Малка. От неё исходили маловыразительные бледные пунктиры. Они и сейчас продолжали исходить. Я видел их даже с закрытыми глазами.

— Грызун, ты когда заряжен, опасность чувствуешь?

— Чувствую. Её всегда под нанограндами чувствуешь, интуиция-то усиливается… Чё там насчёт пакетика? Дай хотя бы один. Мы вроде как выбрались.

— Да погоди ты со своими пакетиками. У тебя как интуиция проявляется? Виденья есть?

— Виденья, это когда перенюхаешь, а когда интуиция, то это просто понимаешь, что туда идти не надо или наоборот надо. Я сейчас понимаю, что в Анклаве безопаснее. Я бы и шаг прибавил, да боюсь редбули за нами не поспеют.

А вот у меня Анклав доверия не вызывал. Слишком мрачно всё. Кирпичные стены зданий над серым забором, широкий ров перед ним, вышки, колючая проволока. Возле проходной нас заставили поднять руки и обыскали. С меня сняли плащ, разгрузочный жилет, забрали вещмешок, и только после этого разрешили войти. Я так и не смог понять свой статус: пленник или гость?

За забором всё было упрощено и безукоризненно: чистые дорожки, белёные бордюры, подстриженные газоны. Чистота вообще была показательна, и на фоне общей серости зданий и однотонности транспарантов выгодно выделялась. Вдоль дороги были установлены инструктивно-методические и учебные плакаты в стиле социалистического реализма с предостерегающими надписями вроде «Враг не дремлет!» и «Ты не забыл выключить лампочку?».

На мой скромный художественный взгляд это являлось издевательством над изобразительным искусством. Но с другой стороны, Пикассо мне тоже не нравится, да и Сальвадор Дали где-то далеко за гранью понимания, так что грех пенять на зеркало, коль рожа крива.

Но что мне однозначно пришлось по душе, это равенство. Оно проявлялось во всём: в одежде, во взглядах, в обращении. Людей было много, одни занимались уборкой, другие шли по делам. На плацу бойцы обоих полов отрабатывали строевые приёмы. Существовало различие в деталях, например, как та портупея на командире редбулей, доставивших нас в Анклав, или в количестве годичек на рукавах, во всём остальном отличить одного человека от другого и определить его положение в местной иерархии, было сложно.

А ещё дисциплина. Её я ненавижу с самого рождения. Мама рассказывала, что в младенчестве я кушал кашу исключительно под столом, в знак протеста к общепринятым правилам, и долгое время отказывался признавать авторитет бабушки. Та же тенденция просматривалась в школе с учителями, в институте, с представителями власти. Однако в мире, где опасность подстерегает тебя на каждом шагу, дисциплина очень важная составляющая общественного выживания. В Загоне присутствовали лишь её зачатки, в миссии она проявлялась в беспрекословном послушании примасу. В Анклаве это была обязанность, причём не уставная, не навязанная, хотя вокруг всё так и смердело военщиной, а добровольная.

Особенно чётко это проявилось в столовой. Нас отвели сначала туда. Небольшие столики на четверых, сиреневые занавески на окнах, всё те же транспаранты, раздача. Людей было мало, завтрак заканчивался. За крайним столом сидел полный мужчина в очках. По количеству годичек на рукаве он относился к высшему составу Анклава. Каждый проходивший мимо считал своим долгом поздороваться с ним, и он отвечал неизменно вежливым и терпеливым голосом. В миске зелёная каша, чай в кружке. Никаких привилегий и отдельных кабинетов.

Я взял поднос. Повар подал тарелочку с морковным салатом, щедро навалил в миску зелёной каши, пожелал приятного аппетита. Чаю я налил сам. На вид настоящий, попробовал, действительно настоящий, только горьковатый и терпкий. Тут же в лотке нарезанный кусками ржаной хлеб. Я взял два, посмотрел на сопровождающего, тот не отреагировал, значит, можно.

Для меня такое меню не эксклюзив, бывало и лучше, но в любом случае привычное. Есть можно. Для Грызуна явно малосъедобное. Он пожевал хлеба, запил чаем, к остальному не притронулся. Малка накинулась на кашу так, будто никогда не едала. Она орудовала ложкой с такой поспешностью и так громко чавкала, что на нас начали оборачиваться. Я понимал её, в миссии подобный завтрак вряд ли подают даже примасу, но всё равно постучал пальцем по столешнице и губами показал: помедленнее.