— Юля, нам надо поговорить!

Сердце скакнуло в груди, затрясло от звука его голоса. Товарищ порублёвый! С ним нельзя вступать в разговор, он затуманит ум со счёта раз.

— Не верь этому типу, ты никому не нужна кроме меня. Я люблю тебя. У нас есть дочь. Открой мне, спокойно всё обсудим. Мы же семья.

Стальная дверь, которую установила бабушка, насмотревшись ужастиков их телевизора, надёжно защищала меня. Он не прорвётся, если сама не открою.

— Юля, любимая, я тебя не обижу. Ты сама меня спровоцировала. Башка отключилась, как увидел тебя с этим ублюдком.

Лоб покрылся липким потом, закружилась голова, в горле пересохло. Липкая паутина слов, проникала в мозг, парализуя тело. Самое ужасное, что моя рука потянулась к замку. Маша пронзительно заплакала. Что я творю!

Отступая спиной, я тяжело дышала, словно пробежала стометровку. Вцепившись руками в дочь, я повернулась, зашла в кухню, открыла холодную воду, подставив под неё бутылочку.

— Сейчас, сейчас дам покушать.

Машенька кричала, звонок, кажется, разрывал перепонки. Зверь почувствовал, что добыча ускользает. Руки тряслись, когда я закрутила соску, дала малышке бутылочку и обессиленно опустилась на стул. Машенька сквозь обиженные всхлипы сосала смесь, словно считывая мой страх.

Человек за дверью давно рассмотрел под микроскопом все мои слабые места, он умело создавал наведённый транс, погружал в иллюзию, и я выпадала из реальности в безвоздушный холодный космос, в котором с трудом удавалось дышать.

Он имел надо мной огромную мифическую власть, я не могла понять, как она образовалась, и как её разорвать. Машенька морщила носик, глядя на меня заплаканными глазками, как будто знала, что тот человек не пощадит и её, если я отступлю. Звонок стих.

Никто не придет меня спасать.

Что толку бежать от страха? Этот ящер поджидает меня в тёмном лесу, мой ужас для него амброзия, наркотик, позволяющий чувствовать себя живым. Чтобы перестать бояться, надо исследовать страх, исследовать боль. Не бежать.

Мама рассказывала, что в детстве за провинность собирала в узел мои вещички и отправляла меня на улицу со словами, что я больше не её дочь. Помню, как в отчаянии бродила с этим узелком около дома, а мамуля потом призналась, что наблюдала за мной из окна.

Её воспитание принесло свои плоды. На роль любимого я выбрала точную копию матери (отец слишком рано сбежал от нас), которая через обесценивание, игнорирование, запугивания, лишала меня родительской любви. И детскую травму, потребность в одобрении «послушной девочки» я назвала любовью.

Иногда просыпаясь утром, я натыкалась на его черствые, пронзающие холодом глаза, и всегда пугалась, понимая, что он давно так смотрел. Его гипнотический немигающий взгляд словно высасывал душу, погружал в морок. А после наступало странное опьянение, дикие воспоминания поглощал туман, оставляя отголоски неимоверной жути в душе.

Та девочка, одиноко бродящая под окнами, принимала издевательства за любовь и заботу.

Пока оставались запасы еды, я не выходила из дома. Ощущение, что я загнана в ловушку, не проходило. Маша, словно чувствуя моё угнетённое состояние, вела себя крайне беспокойно. Ночью просыпалась, днём капризничала, я не спускала её с рук, меряя комнату ногами вдоль и поперёк. Финансы таяли, работа не работалась, мысли закручивались в одном направлении – в воронку безысходности. Вопли в голове «соберись тряпка» не помогали.

На улице как назло похолодало, серые тучи затянули небо, август напоминал сентябрь мелким дождём и сырой погодой. Берёзы на призыв осени откликнулись первыми, желтыми кляксами поразив зелёную крону. При воспоминании о стылом сентябре и теплом комбинезончике для Маши, которого не было, настроение портилось быстрее, чем молоко, забытое на столе.

На улице моросил дождь, тусклое солнце иногда пробивалось сквозь облака, чуть ослабляя ощущение беспросветного будущего. Андрей не звонил, присоединив свой голос в общий хор тоски. Моя нынешняя свобода была ограничена внешними обстоятельствами. Наверное, если бы Маша не капризничала, я бы не распадалась на атомы, терзаясь горестными мыслями. Надежда на «всё наладится»» была единственным доступным лекарством, проблеском света в унылой реальности.

Нельзя отрицать очевидное — у меня многое наладилось. Дочь со мной, я ушла от гражданского мужа, появилась работа, забрезжили серьёзные отношения, но когда всё более-менее пришло в равновесие, случился срыв — понимание того, что я всегда буду под ударом. Донор спермы не оставит меня в покое, дочь, тот крючок, за который можно дёргать годами.

Через несколько дней позвонила Лиза, я ответила сухо, быстро свернув диалог. Осадок от разговора отравлял душу, горчил на языке прокисшим молоком, которое я заставила себя выпить. Отговорка, что люди приходят и уходят, не помогала.

У меня были друзья в школе, в колледже, образовалась целая творческая группа, где я командовала парадом, но время растащило всех в разные стороны.

Дружба с Лизой шла к завершению, но моя душа сопротивлялась изо всех сил, она не хотела с ней расставаться. Мы с Лизой были на одной волне, в одинаковых жизненных обстоятельствах, могли честно всё рассказать без критики в ответ. Лиза по наивности иногда обостряла ситуацию, она же и сглаживала углы. Возможно, я не права, молча, без объяснений отталкивая её.