Ничего не соображающий папа проводит большим пальцем по засохшей крови на моей левой руке. Вчера, играя с лезвием, я осознала, что смелости покончить с жизнью у меня хватит – так же я думала несколько лет назад, когда он нашел меня глубокой ночью.

Дело не в смелости – ее наличии или отсутствии, а лишь в том, что я очень сильно люблю своего отца. И из-за любви к нему я готова подставлять щеки поочередно.

А еще я люблю жизнь, какой бы бесчувственной и суровой она ни была.

– Что случилось, скажи мне, пожалуйста. Сейчас я вызову скорую.

– Не надо скорую, пап. Это всего лишь порез, легкие царапины, все очень быстро заживет.

Да, они глубокие и отвратительные, но все-таки царапины, которые через неделю покроются бордовой корочкой. А спустя несколько месяцев напомнят о себе только белыми шрамами.

– Прости, что ты это увидел, – я стараюсь успокоить отца, но сонливость и сухость во рту едва дают мне это сделать.

Если бы не две таблетки снотворного, которые подействовали почти к рассвету, я бы встала раньше. И сейчас не была бы настолько разбитой. Смогла бы надеть кофту с длинными рукавами. В июльскую жару. А если нет, то хотя бы смыть остатки засохшей крови, замазать тональным кремом, подшлифовать пудрой и четко наблюдать за тем, чтобы покалеченная рука не попадалась на глаза отцу. Но все вот так, как есть – пути назад нет.

Сейчас нужно будет все рассказать.

Но как вообще подбирать слова, когда в один момент весь твой густонаселенный, раскрашенный акварелью мир становится немым, глухим и бесцветным? Когда пустота окутывает город, несмотря на снующую на улицах толпу. Когда солнце перестает греть и не дарит больше рассвет, а жестоко сжигает заживо. Когда все дороги твоих мечтаний сплетаются в одну, где нет места даже надежде, потому что она уже мертва. – Что же с тобой происходит?

Виновата я сама. Нарисовала его образ – своими глупыми и доверчивыми мыслями. Люди не виноваты, если не оправдывают твоих ожиданий.

– Не так мне хотелось преподнести тебе эту новость, – с дрожащим голосом произношу я, пытаясь не смотреть в глаза огорченного отца.

– Какую новость? Скажи, почему ты порезала себя?

– Папочка, прости, что не сказала тебе раньше.

– Кто тебя обидел?

– У меня появился парень.

Синие глаза передо мной впускают в себя все муки мира.

Почему все выглядит так, словно я его испытываю? Жду, когда он поседеет? Когда случится инсульт или инфаркт? Когда нервы не выдержат?

Папа так тяжело сглатывает, словно боясь услышать продолжение.

Он думает, все повторилось?

Мне кажется, если бы повторилось, было бы не так больно. Ведь такое со мной уже делали.

– Что? Что он с тобой сделал? К чему он тебя принуждал? – Папа сам не свой.

Кровь в артериях шумит и гудит. Наш диалог меня просто добивает.

– Ничего. Ничего он со мной не сделал. И не обидел.

Ведь меня очень сложно обидеть, но Андрей…

Как я ненавижу теперь это имя.

Андрей смог даже больше – он меня уничтожил.

* * *

Папа кое-как вытащил меня проехаться и походить по магазинам в городе.

Изредка он поглядывает на меня боковым зрением – волнуется, не плохо ли мне? Не нужно ли сбавить скорость? Не хочу ли я чего? Все это постоянные его вопросы – и одно покачивание головой, отвечающее на все разом. Я покорно молчу, хотя гортань готова разорваться от крика – в пустоту, в тишину, в плечо отца.

В полусонном состоянии я сижу и думаю, правильно ли вообще все сделала? Глупый вопрос, на который ответ отрицательный. Возможно, мне нужно было поговорить с Андреем и все выяснить наверняка… Хотя что тут выяснять? Здесь все и так предельно ясно.

– Дочь, кому я еды купил? Возьми что-нибудь. Поешь.

Сзади действительно лежит пакет выпечки, сладкий запах которой заполняет весь салон машины.

– Не хочу.

Последний раз я ела вчерашним вечером и с его рук, а больше есть совсем не хочется.

– Почему на работу не поехал? – пытаюсь заполнить неловкое молчание.

– Не хватало еще к этим лодырям ехать, когда ты одна дома. Тем более Игорь есть. Без меня разберутся.

Все-таки папа – моя панацея.

– Где твой телефон?

– Дома валяется. Он отключен.

Не верится, что в наше время человек может просто взять и намеренно оставить телефон дома, но это так.

– Хорошо, там сзади новая сим-карта. Купил тебе. Приедем – поменяем.

– Ладно.

– И если этот сопляк еще раз тебя побеспокоит, обязательно скажи мне, хорошо, милая?

– Да.

Обманываю или обманываюсь?

– Не хватало еще, чтобы какой-то выродок преследовал мою дочь.

Как точно ты сказал, пап, учитывая, что я рассказала тебе только четверть всего. Правда, теперь мы называем это «сталкерить», но тебе можно и по-старому изъясняться.