Кажется, я поняла, почему Андрей не сразу дал мне телефон. Он удалял не какие-то компрометирующие сообщения Луны, а это видео.

Израненная рука невольно сжимается в кулак – мне нечем дышать. Стараюсь сделать полноценный вдох, но получается лишь какой-то зевок. Легкие будто беспрерывно вдыхают угарный газ.

Стоит сделать вид, что я не знаю о существовании видео? Ведь неспроста же он удалил его в такой ответственный момент нашего разговора.

Держусь, закрываю галерею.

Чего я боюсь?

Точно не того, что Андрей избил их. Я не выдержу, если он сделал с ними что-то такое, за что придется ответить по закону.

Господи, я могла потерять его из-за собственной глупости и непонимания и чуть не потеряла из-за лживых сообщений Луны, но я не выдержу, если случится нечто похуже.

Пожалуйста, Господи, если ты все же есть, помоги мне, что тебе стоит? Убереги его. Просто убереги, от чего бы то ни было.

Я не могу проигнорировать то, что уже увидела.

Боже, в одном недолгом видео находится кульминация всей моей жизни.

Рискнуть? Посмотреть? А я и не могу по-другому.

Лица и силуэты освещает тускловатый свет лампочки, но видно все равно отчетливо – как эти подонки переглядываются между собой, но не говорят, не перешептываются, словно немые. Раньше вы были посмелее.

По полу возле Андрея разбросаны одноразовые стаканчики и бутылки. Полно мусора. Может, там выпивали? Оператор всего этого кошмара постоянно меняет ракурс съемки.

– Глеб, – наконец произносит Андрей на пятидесятой секунде, – я бы пожал тебе руку, но увы, они у тебя связаны.

Видно, в этом подвале хорошая акустика, потому что все прекрасно слышно… К сожалению…

– Почему мы здесь? – спрашивает Глеб, впервые поднимая голову с начала киноленты.

– Всему свое время. Я обязательно расскажу. Только странно, что вы сами не понимаете. Видать, совсем чиста совесть, да?

Никто из них не отвечает, но хорошо слышно, как кто-то смеется. Кажется, помимо оператора, там есть еще кто-то, просто его или их не видно.

Поднимаясь, Андрей берет стоящую рядом с ним пластмассовую бутылку и немного отпивает. Потом медленно подходит к Глебу.

– Ну че, я вас сюда не просто посидеть позвал. Расскажете, может?

– Что?

– Как до жизни такой докатились? Как спите по ночам?

– В каком смысле?

В этот момент лицо Глеба приближают. Теперь я вижу, что у него на нижней губе и под носом засохшая кровь. Очень много крови. Возможно, они в таком положении намного дольше, чем я думала.

– Они реально не догоняют, – вставляет кто-то из невидимок за кадром.

– Ну да, у них же за мыслительный процесс тестостерон отвечает.

– Пожалуйста, отпустите нас, ребят!

– Пожалуйста, отпустите нас, – передразнивает Андрей, насмехаясь. – Может, еще такси до дома оплатить?

Мне доводилось видеть его разным – и нервным, и грубым, и очень-очень злым, но таким зверем – еще ни разу. С почином.

– Ладно, не буду вас томить, но прежде чем мы начнем некий перформанс, должен предупредить вас, что становлюсь чуть добрее, когда делают то, что я хочу.

– Что мы должны сделать?

– Что так неуверенно спрашиваешь? Это тебе не девочку пятнадцатилетнюю насиловать?

Тут один из тех, что сидит чуть позади, подает голос:

– Девочку? Так это все из-за нее? Из-за той?

Самое смешное, что для людей, сломавших несколько лет тебе и твоей семье, ты осталась просто «той». Не той, перед которой стыдно. Не той, которую жалеешь спустя время. А просто «той».

Той, которую вы изнасиловали, оплевали, избили и унизили. Той, которую вы оставили на улице с угрозами о том, если пойду в полицию, то весь город увидит порнуху со мной в главной роли. Весь город, включая моих родных.

– Нет, сукин ты сын, из-за того, что ты такой красивый и я решил пустить тебя по кругу.

– Но мы можем это сделать, да?

– Конечно, Вахтанг, почему нет? – улыбаясь, отвечает Андрей и наклоняется ко всем троим. – Кстати, свыкайтесь с этой мыслью уже сейчас, пока я расскажу вам одну историю. Помните, когда это было?

Молчат.

Кажется, из нас четверых только я одна помню эту дату.

– Ребят, отпустите меня! Я… я женюсь на ней, если надо! – кричит Глеб, мотая головой в поисках надежды.