– Молодец какой.

Теперь нас с Андреем разделяют какие-то полтора часа и прожорливый пес. На середине папу размаривает. Наконец-таки.

Нет, я очень люблю проводить с ним время. Нашим отношениям позавидовали бы многие отцы, не видящие своих детей сутками.

Но прости, пап… Сейчас это все не вовремя.

– Пап, – обращаюсь к нему, дремлющему на диване, – папочка, спать иди.

– А? Поздно уже?

– Да, тебе уже пора, давай-давай. Я все выключу. Завтра досмотрим обязательно.

– Хорошо, милая, – ласково произносит отец. – Спокойной ночи.

– И тебе.

Дверь в папину спальню захлопывается с обратной стороны. Не выключаю телевизор, пока гремлю посудой и накладываю мясо с овощами на тарелку. Сидит там голодный. Пару кусочков пирога на целый день – не очень-то сытно для такого здоровяка.

Прячу остатки еды в холодильник. Выключаю телевизор.

Андрей просидел у стены весь вечер.

– Не устал?

– От чего?

– От подслушивания, – улыбаюсь я.

– Нет, не устал. Мне понравилось.

Мы вместе садимся на кровать.

– Держи, поешь. – Отдаю тарелку ему в руки.

– А я думал весь вечер на кока-коле просижу.

– Ты допил мою колу?

– Прости, котенок.

– А, да ничего. Всего лишь последняя бутылка клаб-мат колы, – расстроенно отвечаю я, чтобы пошутить.

– Блин, я дурак.

– Ты чего? Правда дурак? Да я же шучу, глупый. Любовь – это когда не жалко последней бутылки клаб-мат колы.

– Тебе нужно писать надписи на этих жвачках.

– А я могу.

Потому что я тебя люблю.

– Кстати, знаешь, что еще ты можешь?

– Что? Целовать тебя?

И я целую, пока его губы не испачканы жиром от мяса.

– Вообще-то имел в виду другое, но ладно, теперь промолчу.

– А что ты имел в виду?

– Да ничего.

– Нет, скажи.

– Просто в следующий раз, сыщик, когда захочешь покопаться в моем телефоне – заметай следы тщательнее.

Не думала, что будет так обидно. Стыдно ли мне за свое недоверие? Или за то, что попалась?

Особенно стыдно становится, когда все подозрения оказываются беспочвенными.

Становится настолько обидно, что реснички намокают, слеза спускается по щеке и смелости на то, чтобы посмотреть на него, нет.

– Бо-о-оже, надо было промолчать, ну ты чего, Лизуш? Я же не ругаю тебя. Я и сам говорил – смотри сколько надо. Причем можешь даже не скрываться.

Лучше бы он накричал на меня, потому что от такой реакции чувствую себя еще хуже.

Продолжая плакать, крепко обнимаю его за шею – чтобы даже воздух не посмел его украсть. Хочу, чтобы эта ночь длилась вечно – или хотя бы на несколько часов дольше.

– Я понял, с тобой надо как с ребеночком.

Со мной просто надо быть. Тебе.

* * *

– Отвернись, я переоденусь.

– Нет.

* * *

За ночь я прикрыла глаза раза два. Казалось, все, что умею, – неотрывно смотреть на него. Мы ограничены в пространстве, освещении, громкости, но только не в ласке – Андрей на нее не скупится и поспешно излечивает меня. А я все расспрашиваю, говорю без конца.

Андрей лежит на спине, а я прижата лицом к его груди, указательным пальцем рисую круги на его плече.

– Сколько тебе было, когда мне было пятнадцать? Двадцать, получается?

– Да, двадцать.

– И чем ты занимался тогда?

– Вернулся из армии. Пошел в ментуру.

– Серьезно? – удивляюсь я, потому что впервые об этом слышу.

Мне так интересно узнать о нем что-то новое.

– Да, закончил школу полиции и устроился на работу.

– Так ты у нас полицейский?

– Ну да. Не самый хороший, конечно. У меня куча устных выговоров.

– А я и не знала. Ну, то, что ты в полиции работаешь, а не то, что у тебя много выговоров. Мне Луна даже не рассказывала об этом.

– Наверное, потому что ей было плевать. Она рассказывала только то, что я урод, который постоянно отравляет ей жизнь, – нервно рассказывает он, прижимая меня к себе сильнее.

– Объясни, почему вы вообще встречались, если у вас были настолько ужасные отношения?

– Потому что мне лучше было быть хоть с кем-то, чем одному, – немного растерянно отвечает он. – Я не выношу одиночества. Для меня лучше скандалить днями, чем приходить в пустую квартиру и пытаться понять, куда себя деть.