Усевшись в кресле поудобней, я принялась неторопливо считывать малявку, пока она болтала о коллекции безалкогольных напитков, собранной со всех планет. К сожалению, я не знала ни об одной цивилизованной планете ничего, что могло бы впечатлить Тахипши и тем самым затянуть разговор.

Но малявка сама того не желая, отлично справлялась с этим без меня, подкинув хорошо знакомую тему:

— Жаль, из азетумских слизней не готовят ничего, — вздохнула она, перелистывая картотеку.

— Воображаю, что это вышел бы за напиточек, — мечтательно улыбнулась я.

И без малого полчаса пересказывала общеизвестные сведения про человека, взявшего себе псевдоним Лотос и основавшего секту, культ которой создал вокруг жгучих азетумских слизней. Всеобщий интерес к этому проходимцу угас еще до рождения малявки, так что многого она не слышала, а вот моя бабушка любила рассказывать нам с братом ужастики про его последователей-идиотов. Мне же оставалось только переворачивать столь поучительные истории, сокрушаясь, как не везло настолько отважным и прогрессивным людям.

— Недопонимание и страх неискоренимы, — высокопарно закончила повествование я.

— Да! Люди не должны соваться не в свое дело! Я считаю, только я должна решать, что делать и чем наслаждаться, несмотря на возраст! Кто вообще сказал, что детство — это обязательно? Лично для меня это пустая трата времени, я не нуждаюсь в сюсюканье и сказках! — горячо воскликнула Тахипши. — Разве справедливо, что ради консервативного общества, в котором мы родились, нужно отказывать себе в том, что приносит радость и настоящее удовольствие? Хотя… без всех этих дураков, старающихся быть добренькими и жить по нелепым правилам, жизнь стала бы скучной.

— Полностью согласна. А что твой опекун?

— О, это дурак из дураков, — Тахипши сделала пренебрежительный жест. — Я могу делать почти все прямо у него под носом. Два года назад я сделала ожерелье из живых ящериц, нанизав их на леску, и этот старый осел только печально покачал башкой. Для эксперимента я подарила ожерелье одному мальчишке. Родители наверно, до сих пор таскают беднягу по мозгоправам и держат на железном поводке.

Малявка мерзко расхохоталась, и я прижала кулак ко рту, изображая, что тихонько посмеиваюсь.

В шесть лет этот ребенок уже обладал расчетливым умом и тягой ломать чужие жизни. Достаточно ли просто послать запись разговора с ней семье мальчика? Тахипши не знала их адреса, не интересовалась, куда они уехали.

Она еще что-то говорила, но я не слушала, долистала чужую память до конца. Ничего со мной не случилось, никаких истерик, искаженных ощущений, когда звуки исчезают, или чего-то еще подобного. Ужас тоже не торопился охватывать, лишая разума. Просто отвращение на всех возможных уровнях достигло предела. Я легко поднялась из кресла, под удивленным взглядом малявки.

— Извини, вспомнилось кое-что важное. Я на несколько минуток.

Ковра-языка, к слову, приобретенному в магазине детских развивающих игрушек, на полу балкона не оказалось. Верно, для сегодняшней задумки требовалась более приличная обстановка. Зато внизу простиралась каменистая пропасть, замаскированная под стильный сад и добавлявшая к высоте второго этажа коттеджа еще этак один с половиной. Если бы Тахипши впрямь удалось опоить меня, по ее команде я бы безошибочно выбрала место, куда прыгнуть, чтобы не выжить.

Если где-то во вселенной и существовало воплощение Зла, то сейчас, по крайней мере, одно такое капризно надувало губы за моей спиной, в комнате, полной напоминаний о внутренностях. Тахипши даже приготовила дыхательную маску, на случай, если придется пускать в комнату усыпляющий газ. Она ожидала — сейчас я заявлю, что должна уйти.

К счастью, служебный передатчик — тонкая и прочная пластинка, показывала, что Марк на Лэтэтоне. Я набрала ему сообщение, отправила и стала ждать.

Внезапно захотелось оказаться как можно дальше отсюда, от всего этого. Я могла представить сад, где стану выращивать все сорта яблок-зернянок, пляж за домом, где пасется небольшое стадо креветочных пальм — идеальная, насколько это возможно в дали от Юфофадета, жизнь. Дивлиаре наверняка понравилось бы жить на моей ферме. Несмотря на возраст, она упорно представлялась мне дочерью. И если недавно рядом с клиникой я почти утратила этот образ и ощущение, то сейчас, вдали, оно стало невыносимо ярким, прожигающим в груди дыру.

Казалось, я стояла так несколько часов, проживая безмятежную и наполненную каким-то неясным достоинством жизнь в глубинах разума. Светлое тропическое небо, раскинувшееся над кронами яблонь стояло перед глазами, словно могло спалить все другие небеса без остатка. С пляжа долетал ветер со странными запахами, сочетавшимися с совершенной светлой пустотой небес как единое целое. Что-то рассказывала Дивлиара, легкая, веселая, забывшая о всех печалях. На деле, Марк ответил спустя три минуты. Всего лишь три ничтожных минуты, даже не истощивших терпение малявки.