Женщина с лицом матери пришла и на другой день. Опять ничего не говорила, лишь молча смотрела на него. Он подошел, прикоснулся к ее руке и опять рухнул ниц - женщина была живой, теплой.

– Кто ты?
– прохрипел он, отползая от нее подальше.
– Сгинь! Сгинь!

Но она продолжала стоять, и в косом луче солнца из окна ее шлем пылал ярким цветком.

На третий день мотоциклистка сама подошла к Завьялову, сняла с его плеча Листригона и выбросила с третьего этажа на мостовую, гудящую автомобилями.

– Он больше не придет?
– робко поинтересовался Завьялов.

– Нет, - сказала Анна Матвеевна, сочувственно поглядывая на обрюзгшего молодого человека с воспаленными глазами. И, чтобы убедить его в своих словах, еще раз стряхнула с пиджака следы мифического чудища.
– А теперь возьми на память вот это, - она протянула несколько листов ватмана с незамысловатыми рисунками, выполненными цветными фломастерами.

– Кто это?

– Не узнаешь?

Завьялов долго вертел листы в руках, а когда поднял голову, женщины уже не было. Он опять стал рассматривать рисунки, и чем дольше вглядывался в них, тем сильнее они тревожили его. То ли оттого, что он был нетрезв, то ли совсем по другой причине, но показалось, что рисунки двигаются, улыбаются ему, машут руками. И он понял, что на этих листах - его жизнь, какой она могла быть, не поддайся он искушениям Листригона.

А так ли уж Она одинока?

У Нее от тебя - два сына, два твоих "я".

У меня - только ты.

Если бы у меня был сын, я дала бы ему твое имя.

Если бы у меня была дочь, я дали бы ей твою улыбку.

Если бы у меня были сын и дочь, я сказала бы им, глядя в небо: "Посмотрите на солнце, дети, - его нарисовал ваш отец!"

Можешь сколько угодно ворчать, а горы у меня все равно не отнимешь. Ну а то, что я сегодня чуть не "улетела", твоя вина - забыл подточить мои трикони. Но я ведь просила! Инструктор страшно ругался, когда, соскользнув со скалы, я повисла над пропастью - хорошо, что была застрахована. Знаешь, о чем подумалось в ту минуту? Что я для тебя никогда ничего не забываю...

– Поздравляю, - сказал в телефонную трубку Аленушкин.
– Поздравляю с должностью работника "скорой помощи".

– Чем ехидничать, лучше пришли бы да посмотрели, что у меня с фарой. Горит тускло, будто ее чем-то смазали.
– Анна Матвеевна бросила трубку на рычаг.

Ирония Аленушкина была вызвана ее рассказом об одном из первых выездов. Знакомство с теми, кого до сих пор знала лишь по голосам, обрадовало, обнадежило и укрепило веру в то, что она и впрямь обладает необычным свойством.

После встречи с Завьяловым набрела на уже известный ей голос одинокой старухи с собакой.

"Худо мне, Степка, ох, как худо, - протяжно вздыхала старуха.
– Сердце останавливается".

Собака, видимо, отвечала воем, потому что, задыхаясь, с трудом выталкивая слова, старуха прикрикнула на нее: - Цыц! Рано еще выть, успеешь!" - И опять заохала, застонала.

Шел одиннадцатый час. Табачкова встала, порылась в картотеке, отыскала открытку с адресом старухи и хотела было вызвать "скорую", но с досадой увидела, что ни фамилия ее, ни номер квартиры не известны.

Никогда так поздно она не выезжала на мотоцикле, потому что страдала куриной слепотой. Благо в этот час машин было мало. Ночные улицы мокро поблескивали асфальтом с плавающими в нем огнями. Боковым зрением она улавливала, как одно за другим гаснут окна домов.

Многоголосый город, натруженный беспокойным рабочим днем, медленно погружался в сон. И ее охватила тревожная забота, как многодетную мать, когда та обходит ночью кровати детей, подтыкая одеяла и поправляя подушки. С мотоциклом поравнялся зеленый рафик. Шофер его, повернув к ней голову, весело оскалился. Ей вслед часто улыбались, когда она была за рулем - не каждый день встретишь такого мотоциклиста. Но сейчас это почему-то разозлило, да и заметила, что едет слишком медленно. Прибавила скорость и так изящно обогнала рафик, что вызвала у водителя азарт. Но ей нужно было сворачивать влево, и они разошлись.

Вот и Московское кольцо. Анна Матвеевна сбавила ход, достала из кармана куртки улавливатель и нажала кнопку. Из его нутра выскочила антеннка. Поднесла коробок к уху, прислушалась. Только бы успеть, только бы в этом районе не оказался еще какой-нибудь голос, на который среагировал бы улавливатель. Прерывистые, имитирующие писк комара сигналы усилились, стали чаще. Она въехала во двор, похожий на тот, где жила. Остановилась. Не без труда нашла дом, обвитый до балконов пожухлым хмелем, и поставила мотоцикл у стены. Все так же держа коробок возле уха, стала искать нужную квартиру Сигналы смолкли. Но вот комарик опять запищал. Кажется, здесь... Нет, выше, на самом последнем, пятом. Постучала. Отозвался собачий лай. Значит, нашла. Только бесполезно стучать - старуха не может встать с постели.

Позвонила соседям. Но прежде сняла шлем, чтобы не вызвать сейчас лишнего недоумения. Щелкнул замок. Вышел парень лет двадцати, заспанный, в майке и трусах.

– Кого надо?

– Я, собственно, не знаю, как имя и фамилия, - замялась она.
– У вас тут соседка с собакой... Так ей сейчас плохо Если есть телефон, пожалуйста, вызовите "скорую".

Парень что-то проворчал, вернулся в квартиру и через пару минут вышел одетым.

– Нет у нас телефона, надо идти к Тапочкановым.
– Он спустился вниз.