"К кому ехать? Зачем? Куда?
– без конца спрашивала она себя.
– В самом ли деле обладает необычным свойством? Как бы наконец убедиться в этом?"

Вениамин Сергеевич опять зачастил к ней.

– Иду к вам с большим интересом, чем в кино или театр, - как-то признался он и вызвал на свою голову бурю.

– Вы... Да как... И повернулся же язык!
– губы Анны Матвеевны дрожали, она бегала по комнате, сжимая и разжимая кулачки, и ее бесцветная челка гневно взлетала надо лбом.
– Да как можно приравнивать это к обычным зрелищам! После кино или спектакля вы преспокойно идете домой, берете в руки книгу и ложитесь спать. У меня же от моих голосов головокружение.

"От моих голосов". Она и впрямь считала их уже своими. Коль залетели к ней, значит, ее. Гости ли, родственники, даже самые скверные, вызывающие ярость и негодование, ее - и все тут, раз она слышит их сомнения, беды, радости.

– Неужели и вправду воображаете, что голоса ждут вас не дождутся? Но ведь это уже несерьезно.

– Какой вы, однако, беспардонный.

– Не обижайтесь, - покаянно сказал он, заглядывая ей в глаза.
– Давайте поразмыслим. Нынче в вашей картотеке уже с полсотни карточек. Количество их растет с каждым днем. Да ведь сердце не выдержит - столько судеб пропускать сквозь себя!
– И впервые засомневался; - Если все это, конечно, не мираж.

Она беспомощно заморгала:

– Значит, уже не верите? Что ж, пора, - ладонь ее опустилась на стопку карточек.

– Упрямый вы человек, - вздохнул он.
– Трудно вам будет. Нечто напроситься в компаньоны? Возьмете?

– Куда? Верхом на мотоцикл?
– рассмеялась она.

Аленушкин покраснел.

– Не только. Давно хотел вам сказать, Анна Матвеевна, - он запнулся, собрался с духом и выпалил: - Почему бы нам не соединить свои жизни?

– Это что, предложение?
– опешила Табачкова.

– Самое настоящее.

Она вскочила, забегала по кухне, загремела кастрюлями, чашками, потом остановилась и жалобно, виновато улыбнулась.

– Хороший вы мой, Вениамин Сергеевич. Всегда рада вам. Не знаю, что без вас и делала бы. Да только привязываться уже ни к кому не хочу. Боюсь; Уж не обессудьте.
– Она вздохнула.

Он понурил голову, ссутулился и ушел, сразу постарев лет на пять. Она долго смотрела в одну точку. Жаль ей было Аленушкина до сердечной боли. Жаль было и своей испорченной под старость жизни, и брала досада на неспособность любить кого-то другого, кроме Сашеньки.

В тот вечер она до полуночи просидела над картотекой, Были среди ее голосов мятущиеся, потерявшие жизненный ориентир, мечтатели, стяжатели, сластолюбцы, эгоисты, потенциальные и реальные преступники, честнейшие, добрейшие идеалисты - словом, носители всевозможных достоинств, пороков и слабостей.

Пронумерованные почтовые открытки, помещенные в ящик, выдвинутый из кухонного стола, помечались действительным, если оно было известно, или вымышленным именем того, чей голос заинтересовал ее. Ниже записывались краткие сведения, составленные путем умозаключений по отрывкам из разговоров. На первой открытке крупными печатными буквами было выведено: ЗНАКОМЫЕ ГОЛОСА.

"Совсем, как у Нины в бибколлекторе, - усмехнулась она перебирая карточки.
– С чего начать? Вернее, с кого?"

Сомнения Аленушкина в ее феномене обеспокоили. Захотелось поскорей убедиться в своей правоте.

Орфей. Лимонников. Больше всего тревожило присутствие в картотеке именно этих имен Она хорошо помнила тот день, когда, изнуренная жарой, возвращалась из больницы и ее чуть не сбила с ног худощавая брюнетка с двумя детьми. Как отчаянно она тогда вскрикнула: "Орфей!" А тот человек в автобусе, твердивший девушке: "Я - Лимонников. Запомни - Лимонников"? Их голоса она тоже не раз слышала в своей комнате. Неужели все придумала?..

Возрастной барьер? Но разве ты не заметил - мы давно перешагнули его. Порой кажусь себе намного старше тебя. За те месяцы, что мы вместе, твой духовный опыт чудесным образом перелился в мой, и сердце мое теперь стучит тяжелей и медленней. Знал бы, как мне грустно, когда, на миг перевоплощаясь в тебя, вижу, как река времени подхватывает нас обоих, кружит в своих водоворотах, и ее быстрые течения стремятся оторвать нас друг от друга Тогда я крепче обнимаю тебя, и чудится, будто ты - мой большой, взрослый сын.

Двадцать лет назад у школьной учительницы пения Веры Герасимовны Завьяловой родился сын. К этому событию некоторое отношение имел курсант мореходного училища, приехавший на каникулы к тетке, соседке Завьяловой. Знакомство с курсантом было кратким, случайным. Вера Герасимовна не обольщалась им и не придала бы ему особого значения, если бы не последствия. Сбылись ее надежды; она хотела сына и получила его.

Женщина мечтательная, экзальтированная, Вера Герасимовна рискнула назвать своего ребенка именем мифического певца Орфея, тайно надеясь, что необыкновенное имя принесет сыну счастье. Склоняясь над кроваткой Орфея, она испытывала известные только матерям умиротворенность и тревогу за это ангелоподобное существо со светлыми локонами и пушистыми ресницами.