Орфей долго прижимался к Марине, зарывался лицом в ее грудь, что-то бормотал и всхлипывал. Она успокоила его, уложила в постель, а он все никак не мог уснуть, натягивал на голову одеяло и поглядывал в щелочку не покажутся ли опять из пианино Генка и Листригон?

Как истинный Друг, Туркалов оставил его в покое. С Листригоном оказалось сложнее. В один из вечеров тот взмахнул короткими ручками, топнул крохотной ножкой, и звенящие фейерверки навсегда покинули Завьялова. Листригон теперь ходил за ним по пятам, колобком бежал по улицам, прыгал в троллейбус, являлся к нему на работу.

И странно было, что прохожие не обращают внимания на этого уродца. Он то подкатывался к Орфею под ноги, чтобы тот споткнулся или упал, то надевал свой цилиндр на его гитару, и она издавала неверные звуки.

– Выброси ты ее к чертям, - шепнул он однажды Завьялову, вскарабкавшись на его плечо. Тот поразмыслил и швырнул гитару с моста в пересохший Салгир.

– Вот и чудесно, - захихикал Листригон, спрыгивая на землю.
– Теперь я навсегда с тобой.

От такой преданности Орфею захотелось взвыть. Он лягнул ногой гнусного циклопа в его шарообразное тельце, но тот легко, как воздушный шарик, взвился в воздух, плавно опустился на загривок Орфея и обхватил его цепкими ручками.

– Не так легко от меня избавиться, - сказал он ласково и грустно.

Последние два месяца Завьялов работал в необычной для него должности стекольных дел мастера. Маленькая мастерская напротив центрального рынка была его четвертым за год пристанищем. Алмазный резак вместо музыкального инструмента доставлял мало удовольствия, зато очень устраивал Листригона. День проходил в нетерпеливом поглядывании на часы. И хотя Листригон изводил его на каждом шагу, отказаться от рюмки он уже не мог. Проклятый циклоп стал его постоянным компаньоном. С лакейской поспешностью он откупоривал бутылку и разделял с Орфеем трапезу.

После одной из таких пирушек Завьялов еле дотащил его домой на своей спине, и уже оба собрались спать, когда Орфею захотелось убедиться в незыблемости своего авторитета. Он поймал за ухо годовалую Иринку и спросил, запинаясь:

– Т-ты меня любишь?

Девочка заплакала. Тогда он схватил Юрика.

– Вот кто любит меня!

– Отстань, от тебя водкой несет, - хмуро сказал Юрик.
– Сережка и Денис со своими папками по воскресеньям в парк ходят, на качелях катаются, а ты загоняешь меня и Ирку под стол. Мы не хотим тебя любить.

– Вот оно что... Нет, ты слышь, что мне тут сказали?

Циклоп одобряюще хлопнул его по руке.

Завьялов обвел мутным взглядом комнату и заметил отсутствие настольных часов. Это привело его в недоумение, а потом взбесило.

– Вещи мои прячут, да еще не любят!
– взревел он, забыв, что на днях сам загнал часы за бесценок бабке на рынке, как до этого продал зонтик Марины и детское пальтишко.

Он схватил Иринку и Юрика в охапку и вышвырнул за порог. Под восторженное повизгивание Листригона медленно пошел с кулаками на Марину.

Разогнав домочадцев, мертвецки свалился в кресло.

Очнулся он от песни, знакомой до слез - мать часто напевала ее на кухне, чистя картошку. Вздрогнул, но глаз не открыл - так нежно, так близко звучал материнский голос, и он побоялся спугнуть его. Представилось, будто лежит он пятилетним малышом в кроватке, треплет хвост плюшевой лисички и прислушивается к наивной песенке:

На стропах длинного дождя,

Как на качелях,

Перемахнуть хотела я

В твое ущелье.

Там, после бешеной жары,

Седеют камни,

А у подножия горы

Твой след недавний.

А в нем осенняя вода

И лист осенний.

Но вдруг... не лист? И нет следа?

Иль след олений?

И ты окажешься не ты?..

Тогда в смятенье

Качают пусть меня дожди

До зимней тени.

Завьялов прослушал песню до конца, полежал еще немного, потянулся и обомлел. Дверь в его комнату была распахнута, и на пороге застыл некто в спортивном костюме и бордовом мотоциклетном шлеме. Орфей заморгал и тряхнул головой, отгоняя видение; в дверях стояла немолодая женщина с лицом, очень похожим на лицо усопшей матери.

Он посидел немного с прикрытыми глазами, потом медленно повернул голову. Силуэт женщины не исчез, хотя и был несколько размыт. Она стояла, опершись о дверной косяк, фигура ее вытянулась по вертикали и голова в мотоциклетном шлеме, казалось, упирается в потолок. Смотрела она с молчаливым укором и сожалением.

– Мам!
– вскрикнул он, вскочил и рухнул на пол.

В таком обморочном состоянии и нашла его Марина. Покропила водой, перетащила на диван.

Утром, икая и всхлипывая, он рассказал о своем новом видении и вызвал у Марины непонятную улыбку.